Глава 3: Анимаги

Ноябрь, 1975.

Больничное крыло пропахло лекарствами и той особенной, тошнотворной сладостью, которая бывает только в больницах. Эва сидела у койки Римуса, и он лишь изредка, словно через силу, переводил на неё взгляд. Лицо его было бледным, почти прозрачным — живым в нём оставались разве что глаза, да и те угасали.

Приближалось полнолуние, и для Римуса это было не просто астрономическое явление. Это был час, когда он переставал быть учеником Хогвартса и превращался в воплощение страха, в опасность, затаившуюся под человечьей кожей.

Почему? Ликантропия. Всё началось, когда ему было пять — в тот день, в тот миг, когда парнишку укусил один оборотень.

Эвтида взяла его холодную ладонь, провела по ней пальцами, словно пытаясь согреть. Говорить было бесполезно — Римус не услышит, не поверит, что её не пугает то, кем он становится. Что она остаётся.

Поттер любила Люпина. Всем сердцем. Как друга, конечно. Но видеть его таким — обессиленным, отстранённым, почти нездешним — было сродни западне, из которой нет выхода.

— Я сегодня прочитала один магловский роман, — сказала она, кривя губы в слабой усмешке. — Случайно купила в киоске в Нью-Йорке, когда мы были там с родителями. Принесу тебе — там такие сцены, что ты улыбнёшься. Маглы, оказывается, умеют довольно годненько писать.

Люпин медленно повернул голову, посмотрел на неё.

— Ты не устала здесь сидеть?

Эва качнула головой в такт молчанию.

— Я же с тобой.

Римус слабо улыбнулся — едва заметно, скорее тенью, чем улыбкой.

— Спасибо тебе.

Эвтида вздохнула, поправляя край больничного одеяла.

— Если хочешь, почитаю твои любимые сонеты. У меня целый сборник с собой.

Она сказала это будто невзначай, но в голосе её звучала та особая, бережная теплота, которую он не мог не заметить — даже сейчас, когда всё внутри него казалось выжженным и пустым.

Римус кивнул.

Эва достала из сумки потрёпанный томик, перелистнула несколько страниц и начала читать негромко, почти шёпотом. Голос её струился ровно и спокойно, заполняя палату чем-то тёплым, что плохо вязалось с больничным холодом и запахом лекарств.

Она прочла два сонета, потом остановилась и задумчиво провела пальцем по корешку.

— Знаешь, — сказала она, не глядя на него, — я в последнее время замечаю за моей любимой шайкой какие-то странности. Они часто исчезают вместе, перешёптываются, а когда я подхожу — замолкают. И у них какой-то… общий секрет. Я не понимаю, что происходит.

Римус открыл рот, и в горле его застряло что-то тяжёлое, почти осязаемое. Он смотрел на неё — на эти внимательные глаза, в которых не было ни капли подозрения, только искренняя, тёплая тревога, — и чувствовал, как правда подступает к губам, готовая сорваться, обжечь, разрушить всё.

— Эва, я… — Он сглотнул, и голос его сел, превратившись в шёпот. — Я знаю, о чём ты.

Она наклонила голову, вопросительно вглядываясь в его лицо.

Римус опустил взгляд на свои руки — бледные, исхудавшие, с едва заметными шрамами на костяшках.

— Я не могу тебе сказать, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста. Не спрашивай.

— Рем…

— Это не моя тайна. — Он поднял на неё глаза, и в них мелькнула такая тоска, что Эвтида прикусила губу. — Точнее…не только моя. Я обещал.

Повисла тишина. Где-то в конце коридора звякнула тележка мадам Помфри, и звук показался оглушительным.

Поттер не стала больше говорить ни слова, только развернула книгу на той же странице, где остановилась, и продолжила читать. Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась едва уловимая дрожь — не от холода, не от усталости. Он знал эту дрожь: она всегда появлялась, когда Эва сдерживала то, что действительно хотела сказать.

Римус закрыл глаза. Голос подруги лился, как тёплый свет, обволакивая тягучей мелодией старых строк. Он пытался вслушиваться, цепляться за слова, но мысли его блуждали где-то далеко — там, где под луной распадалось сознание, где тело переставало принадлежать ему, где в лесу мелькали тени, и каждый шорох казался угрозой. А теперь и его друзья были там.

***

Ночью Эва не сомкнула глаз — ворочалась, сбивала простыни, ловила обрывки дремоты, которые ускользали, едва коснувшись. Наконец она сдалась, села на кровати и прижала к груди подушку. Голова гудела тупой, назойливой болью, веки тяжелели, но сон упрямо не шёл.

Бесшумно, стараясь не потревожить спящих соседок, она подошла к окну. За стеклом висела полная луна — бледная, холодная, безучастная. И где-то там был Римус. Один.

Эва глубоко вздохнула. Пальцы её мелко дрожали — не от холода, от той глухой, щемящей тревоги, которая всегда приходила с полнолунием. Она редко спала в такие ночи. Слишком хорошо знала, что творится за стенами школы, пока остальные видят сны.

Впервые Римус признался ей на втором курсе. Джеймс, Сириус и Питер узнали позже, да и то не потому, что он рассказал. Они выследили его сами — не из любопытства, из той особенной мальчишеской преданности, которая не терпит секретов между своими.

Она задумчиво перевела взгляд на спящего Брауни — тот свернулся калачиком на её подушке и явно видел десятый сон. И вдруг мысли её свернули в другую сторону: странное поведение ребят, эти исчезновения, шёпот при её приближении. Что-то здесь было нечисто. Что-то, о чём они молчали все вместе.

Эва ещё раз взглянула на луну, потом снова на кота Брауни, который перевернулся на другой бок и мелко задергал лапками во сне. В груди всё ещё ныло — глухо, настойчиво, не давая покоя. Она понимала, что сидеть здесь и пялиться в окно бессмысленно: легче не станет, сон не вернётся, а тревога будет только разрастаться, пока не заполнит всё пространство внутри.

Она решилась внезапно — так, как принимают решения в бессонные ночи: без обдумывания, одним коротким рывком. Накинула халат поверх пижамы, сунула ноги в тапочки и бесшумно скользнула к двери. Ручка пискнула, но она замерла на мгновение, прислушиваясь к дыханию спящих соседок, — тишина. Никто не проснулся.

Коридор встретил её приглушённым светом настенных факелов и густой, ватной тишиной. Где-то вдалеке мерно тикали часы — единственный звук, который разрешал себе замок в этот час. Эвтида ступала осторожно, почти не дыша, придерживая халат, чтобы не шуршать тканью. Старосты могли обходить этажи, декан иногда выходила из кабинета в неурочный час — но что-то внутри неё шептало, что её не заметят.

Эва медленно двинулась по лестнице вниз, и каждый шаг по холодному камню отдавался в висках. Сердце колотилось где-то у горла, но она шла. Не могла остановиться.

На втором пролёте она услышала шаги.

Глухие, тяжёлые, мерные — не студенческие. Она застыла, прижавшись к стене, и замерла, молясь, чтобы факел рядом не выдал её дрожащей тени. Шаги приближались, и сердце её гулко стучало в тишине — казалось, его слышно на весь этаж.

Из-за поворота вышел профессор Флитвик, неся перед собой стопку пергаментов и что-то негромко напевая под нос. Он был так занят своими бумагами, что не заметил притаившуюся у стены фигуру. Эва закусила губу, вжалась в каменный проём и не дышала, пока он не скрылся за углом, оставив после себя лишь шаркающие шаги и запах старого пергамента.

Она выдохнула с облегчением и скользнула дальше. Сердце всё ещё колотилось, но внутри разливался странный, почти дерзкий азарт.

Она не знала куда и зачем шла. Просто по наитию.

Через пару пройденных метров, Поттер вновь услышала шаги. На этот раз они принадлежали нескольким. Она крепко вжалась в стену, но затем осторожно повернула голову и замерла.

Джеймс, Сириус и Питер.

Они появились из-за поворота — взлохмаченные, с раскрасневшимися лицами, в рубашках нараспашку и с явными следами ночной вылазки на одежде: на коленях Сириуса темнели влажные пятна, у Питера запутался в волосах сухой лист, а Джеймс сбивчиво дышал и поправлял очки, которые вечно сползали у него на кончике носа.

И при этом они улыбались. Нет, не так — они сияли. Устало, но с тем особым мальчишеским торжеством, которое бывает только после чего-то запретного, но безумно важного.

Эва смотрела на них из укрытия и чувствовала, как внутри ворочается смутное беспокойство. Она знала эту компанию слишком хорошо. Так они выглядели только тогда, когда что-то затевали. И когда затея им удавалась.

Она вскинула бровь, но выходить не спешила. Что-то остановило её — может быть, странное чувство, что она сейчас не в их компании. Она видела, как Питер что-то возбуждённо зашептал, как Сириус хлопнул Джеймса по плечу и тихо рассмеялся, и как у самого Джеймса заблестели глаза — не от шалости, а от какой-то глубокой, почти непозволительной гордости.

Джеймс что-то сказал, и все трое рассмеялись — приглушённо, но от души.

Эвтида прикусила губу. Она могла бы выйти. Могла бы подойти и спросить, что они делают в коридоре в такое время, почему выглядят так, будто только что спасли мир, и откуда на штанах Сириуса грязь, которой в замке просто неоткуда взяться. Могла бы потребовать правды.

Но она не вышла.

Что-то в их сияющих лицах, в их тихом, доверительном смехе — таком естественном, таком свободном — удержало её в тени. Она чувствовала себя почти заговорщицей, но не вместе с ними. Наблюдательницей, которая видит, как разворачивается тайна, но не решается разрушить её своим присутствием.

Она перевела взгляд с одного на другого. Джеймс поправил очки, Сириус запрокинул голову и зевнул, прикрывая рот, Питер попытался вытащить лист из волос и только сильнее запутал их.

Эва тихо вздохнула и скользнула обратно в тень, когда они двинулись дальше по коридору.

Она почти уже собралась развернуться и вернуться в спальню, когда троица остановилась у портрета Полной Дамы. Эва замерла за углом, наблюдая, как Джеймс щёлкнул пальцами, называя нужный пароль, и огромный портрет с тихим скрипом приоткрылся, явив проход в гостиную.

Но прежде чем они успели скользнуть внутрь, Полная Дама неожиданно возвысила голос — на удивление громкий и строгий для этой поздней поры.

— Доброй ночи, молодые люди. Или уже доброго утра? — Она сложила руки на пышной груди и приподняла одну бровь, взирая на них с высоты своего полотна. — Позвольте поинтересоваться, что же могло заставить трёх учеников Гриффиндора снова так поздно шастать по замку в совершенно непотребном виде?

Джеймс виновато улыбнулся, поспешно поправляя рубашку.

— Профессор Слизнорт попросил нас помочь с ингредиентами для зельеварения, — выпалил он с той неестественной бойкостью, которая всегда выдавала его враньё. — Мы задержались в подземельях. Совсем забыли о времени.

— В подземельях? — Полная Дама скептически оглядела штаны Сириуса с явными следами лесной грязи. — Могу я спросить, какая часть подземелий так… зелена?

Сириус хмыкнул, но не нашёлся с ответом, только переглянулся с Питером, который отчаянно пытался избавиться от засохшего листа в волосах, делая вид, что чешет голову.

Эва из своего укрытия видела эту сцену и едва сдерживала усмешку. Как же они были неуклюжи в своей конспирации. Трое парней, настолько убеждённых в собственной гениальности, что даже не удосужились привести себя в порядок перед портретом, который видел всё насквозь.

— Зелья, значит, — протянула Полная Дама, переводя испытующий взгляд на Питера, который при её словах побледнел. — А с каких пор для зельеварения нужно носить в волосах лесной мусор?

Петтигрю виновато прикусил губу и вытянул из волос несчастный листок, демонстративно бросив его в сторону. Джеймс закатил глаза, а Сириус нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Мы просто были в теплицах, — нашёлся Блэк. — Профессор Спраут оставила нас помочь с пересадкой мандрагор. Там очень грязно.

— Очень грязно, — эхом повторил Питер, закивав слишком часто.

Полная Дама вздохнула с тяжёлым многозначием, от которого у троицы одновременно заныло под ложечкой.

— Знаете, я за свою долгую работёнку насмотрелась на студентов, которые лгут гораздо искусней. И я всегда узнаю правду. — Она многозначительно помолчала. — Но вы — хорошие мальчики, хоть и несносные. Идите!

Поттер выдохнул с таким облегчением, что его плечи буквально опустились. Он уже шагнул в проём, как вдруг обернулся — и на мгновение его взгляд встретился со взглядом Эвы. Она стояла в тени, думала, что её не видно, но Джеймс с той особенной зоркостью, которую развивают братья в отношении сестёр, замер и прищурился.

— Эва? — Голос его прозвучал громче, чем он намеревался. Друзья мгновенно повернулись, следуя за его взглядом. — Ты что здесь делаешь?

Эвтида медленно вышла из своего укрытия, скрестив руки на груди и стараясь придать лицу максимально невозмутимое выражение.

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос, Джим, — сказала она с мягкой улыбкой, в которой пряталась сталь. — И, судя по всему, получить гораздо более интересный ответ, чем про мандрагоры в теплицах. Но я, знаешь, вежливая. Не буду пытать.

Компания мальчишек переглянулась. Джеймс провёл рукой по волосам, смутившись, и Эва увидела, как у него дёрнулась щека — верный признак того, что он лихорадочно ищет отговорку.

Она подошла ближе и остановилась рядом с ними, разглядывая каждого по очереди с таким видом, будто видела их впервые.

— Только чтобы ты знал, Джимми, — произнесла она негромко, почти ласково, — я не умею долго ждать. И терпеть секреты — тоже. Так что если вы что-то скрываете, то скрывайте лучше. Потому что я всё равно узнаю.

Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от прощения до объявления войны, — и скользнула мимо них в открытый портрет, оставив ребят стоять в коридоре с отвисшими челюстями.

Полная Дама одобрительно хмыкнула им вслед.

Утром Эва в прямом смысле клевала носом. Она сидела за гриффиндорским столом, уставившись невидящим взглядом в тарелку, и едва не уткнулась лицом в тыквенный пирог — тёплый, румяный, источающий пряный аромат, к которому она так и не прикоснулась. Ресницы её тяжело опускались, голова клонилась вперёд с каждой секундой, и только чудом она не опрокинула на себя кубок с соком.

— Эва, ты здесь вообще? — Лили, сидевшая рядом, легонько коснулась её плеча. — Ты выглядишь как зомби. Серьёзно. Если сейчас упадёшь лицом в пирог, я даже не буду тебя вытаскивать. Только сфотографирую и отправлю колдографию миссис Поттер.

— М-м-м? — Эва моргнула, пытаясь сфокусироваться на подруге. — Я не сплю. Я просто... думаю.

— Думаешь с закрытыми глазами? — усмехнулась Эванс, пододвигая к ней чашку с кофе. — На, выпей. Ты как будто всю ночь не спала.

Эвтида взяла чашку обеими руками, наслаждаясь теплом, которое разливалось по ладоням, и сделала глоток. Горьковатый, крепкий кофе обжёг горло и на мгновение прогнал дремоту. Она оглядела зал, и взгляд её автоматически скользнул в сторону, где сидели Джеймс, Сириус и Питер. Они выглядели не лучше неё — тёмные круги под глазами, взъерошенные волосы, и только все трое, как один, с подозрительно довольными, заговорщицкими лицами.

Джеймс перехватил её взгляд и широко улыбнулся, подмигнув. Эва прищурилась, но улыбнулась в ответ — натянуто, с лёгким привкусом подозрения.

— Поттер, ты пугаешь меня, — наконец отозвалась Марлин, делая маленький глоток сока. — Тебе не идёт молчать.

Эва фыркнула.

— Если бы я говорила что-то, ты бы сказала обратное.

Блондинка усмехнулась.

— Это тоже верно.

***

Гостиная Слизерина, в отличие от шумного и пышущего жизнью Гриффиндора, тонула в привычной полутьме и размеренном спокойствии. Тяжёлый зеленоватый свет, проходивший за высокими окнами, ложился на каменные стены зыбкими тенями. Здесь не смеялись громко, не спорили в полный голос и не позволяли себе лишних движений. Лишь негромкие разговоры вполголоса нарушали вязкую тишину.

В самом дальнем углу, вдали от чужих глаз, сидели сёстры Ванити.

Эмма расположилась в кресле с той естественной уверенностью, какая бывает только у людей, с детства привыкших занимать лучшее место в комнате. Прямая спина, подбородок чуть приподнят, тонкие пальцы лениво скользят по подлокотнику. Трейси же сидела рядом, почти сливаясь с тенью каменной стены, как сидела всегда — без права заслонять, спорить, перебивать. Так её учили.

— И если выйдет так, что помолвка оборвётся, что ты будешь делать? — негромко спросила Эмма.

Вопрос прозвучал спокойно, почти буднично, но Трейси слишком хорошо знала этот тон. За ним всегда скрывалась проверка. Ловушка. Возможность ошибиться.

Она опустила взгляд на собственные руки.

— Сириус об этом ещё не знает, — тихо ответила она. — Но, думаю, он не станет особенно возражать. Мы знакомы с младенчества. Наши семьи дружны.

Эмма коротко, хрипловато усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли тепла.

— Дружны, — повторила она. — Какая трогательная формулировка.

Трейси промолчала.

Она знала: если заговорить сейчас, выйдет только хуже.

Эмма чуть подалась вперёд.

— Лучше бы ты смотрела на Регулуса, — произнесла она. — Слизеринец. Благовоспитанный. Достойный. Разделяет взгляды своей семьи и понимает, что такое долг. А твой Сириус... — она едва заметно скривила губы. — Мало того что гриффиндорец, так ещё и якшается с предателями крови и грязнокровками. Ты только подумай, Трейси: тебе это действительно нужно?

На секунду Трейси замолчала. Не потому, что не знала, что сказать. Просто в присутствии Эммы каждое слово приходилось взвешивать дважды. Старшая сестра умела превращать любой ответ в доказательство чужой глупости.

— Какая разница? — наконец тихо сказала младшая. — Он всё равно Блэк. Каким бы ни был.

Эмма медленно повернула к ней голову.

Этот взгляд Трейси помнила с детства. Холодный, внимательный, слегка разочарованный. Так Эмма смотрела, когда Трейси неправильно держала вилку. Когда говорила слишком громко. Когда забывала, кому следует улыбаться, а кому — нет. Когда оказывалась недостаточно хороша.

— Каким бы ни был, — повторила Эмма. — Ты сама слышишь, как это звучит?

Трейси почувствовала, как напряглись плечи.

— А что касается Регулуса, — продолжила она, уже тише, — он слишком молод для меня.

Эмма усмехнулась снова.

— У вас год разницы.

— Неважно.

— Разумеется, неважно, — мягко сказала Эмма, и от этой мягкости по спине пробежал холодок. — Когда тебе хочется упрямиться, для тебя всё становится неважно. Возраст неважен. Репутация неважна. Даже мнение семьи, полагаю, тоже.

Трейси вскинула глаза.

— Я этого не говорила.

— Но подумала.

— Нет.

Эмма выдержала паузу, долгую ровно настолько, чтобы Трейси первой захотелось отвести взгляд.

И Трейси отвела.

Как всегда.

— Знаешь, в чём твоя беда? — тихо спросила Эмма. — Ты всё ещё веришь, что можешь позволить себе выбирать сердцем.

Трейси сжала пальцы в замок так сильно, что ногти впились в кожу.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому ведёшь себя как ребёнок, — отрезала Эмма. — Тебе дали прекрасную возможность. Союз с Блэками — честь даже теперь. Но ты умудряешься смотреть не туда. Тянешься не к тому брату.

Это задело.

Сильно.

Трейси подняла голову, и в её голосе впервые прозвучало что-то твёрже обычного:

— Может быть, я не хочу, чтобы за меня всё решали.

Эмма замерла.

Совсем ненадолго. Но Трейси заметила. И внутри неё вспыхнуло короткое, почти болезненное удовлетворение — редкое чувство, когда ей всё-таки удавалось задеть сестру.

Однако Эмма очень быстро вернула себе прежнее выражение лица.

— Не говори глупостей, — произнесла она ровно. — За нас всегда всё решали. И будут решать. Разница лишь в том, что я это понимаю, а ты всё ещё пытаешься воображать, будто отличаешься от остальных.

Трейси побледнела.

Эти слова ударили точнее, чем хотелось бы. Потому что были не совсем ложью. С самого детства её учили идти следом: сначала за матерью, потом за Эммой. Эмма говорила — Трейси слушала. Эмма выбирала — Трейси соглашалась. Эмма ошибалась редко, а если ошибалась, всё равно выходило так, будто права была она.

Трейси была младшей.

Трейси должна была быть удобной.

Трейси должна была не затмевать.

Она и не затмевала.

— Ты думаешь, я не понимаю? — внезапно спросила Трейси, и голос её дрогнул, хоть она и ненавидела себя за эту слабость. — Думаешь, я не вижу, как на меня смотрят? Как сравнивают? Всегда. Во всём. С тобой.

Эмма молчала.

Трейси продолжила, уже не в силах остановиться:

— Ты всегда знаешь, как правильно сесть, что сказать, кому понравиться. Ты никогда не ошибаешься. По крайней мере, никому не показываешь этого. И все вокруг считают тебя образцом. А я... — она усмехнулась, но вышло слишком горько. — Я просто иду рядом, чтобы не позорить фамилию.

В глазах Эммы что-то мелькнуло. Не жалость — Эмма не жалела никого. Скорее раздражение. Или, может быть, досада от того, что Трейси всё-таки решилась сказать это вслух.

— Если ты всю жизнь была в моей тени, — холодно сказала Эмма, — то только потому, что сама туда встала.

Слова повисли между ними, тяжёлые и острые.

Трейси почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Именно это она слышала от Эммы снова и снова, пусть и в других выражениях. Ты недостаточно стараешься. Ты недостаточно умна. Ты сама виновата, что слабее.

И всё же сейчас в ней шевельнулось что-то новое — маленькое, хрупкое, но злое.

— Или потому, что мне с детства не оставляли другого места, — тихо сказала она.

Эмма медленно выпрямилась в кресле.

В полумраке её лицо стало почти мраморным.

— Осторожнее, Трейси.

Обычно после такого тона Трейси немедленно замолкала. Извинялась. Отступала.

Но сейчас она только сильнее вжала ногти в ладонь.

— Почему? — спросила она. — Потому что я впервые сказала что-то без твоего дозволения?

Эмма смотрела на неё долго, пристально, почти с удивлением. Будто перед ней вдруг оказался не привычный бледный отблеск самой себя, а кто-то другой — ещё слабый, но уже не совсем покорный.

— Ты переоцениваешь свою смелость, — произнесла Эмма наконец.

— А ты — свою власть надо мной.

Это прозвучало тише, чем Трейси хотелось бы, но назад она слова уже не забрала.

На несколько секунд между ними воцарилась такая тишина, что слышно было лишь далёкое потрескивание камина и глухой шум воды за окнами.

Потом Эмма едва заметно улыбнулась.

И от этой улыбки Трейси стало не по себе сильнее, чем от любого крика.

— Значит, дело действительно в Сириусе, — сказала она. — Он уже успел внушить тебе, будто неповиновение делает человека свободным.

— Это не из-за него.

— Конечно, из-за него. До этого ты хотя бы понимала своё место.

Трейси резко встала.

Движение вышло слишком поспешным, слишком живым для слизеринской гостиной, и несколько человек в отдалении невольно обернулись. Но она уже не могла заставить себя сесть обратно.

Эмма медленно подняла на неё глаза снизу вверх, и в этом спокойствии было больше унижения, чем если бы она тоже повысила голос.

— Сядь, — сказала она.

И на одно страшное мгновение Трейси чуть не подчинилась — по привычке, вбитой в кости, в кровь, в каждое движение.

Но вместо этого она осталась стоять.

— Нет.

Эмма прищурилась.

Трейси чувствовала, как колотится сердце. Ей было холодно, страшно и почти дурно от собственной дерзости. Но сесть сейчас означало бы проиграть окончательно, привычно, без борьбы.

— Я не собираюсь выходить за того, на кого мне укажут только потому, что так будет удобнее, — сказала она. — И если помолвка с Сириусом сорвётся, это будет моё дело. Не твоё.

На этот раз Эмма тоже поднялась.

Между ними остался всего шаг, и Трейси вдруг с болезненной ясностью поняла, до чего они всё-таки похожи — один овал лица, тёмные волосы, одни и те же резкие черты. Только Эмма всегда была законченной версией, а Трейси — черновиком.

— Ошибаешься, — очень тихо сказала Эмма. — Всё, что касается семьи, касается и меня. Особенно если ты собираешься выставить нас на посмешище.

Трейси сглотнула.

— Я не собираюсь никого выставлять на посмешище.

— Тогда веди себя соответственно.

И снова этот тон. Приказ. Напоминание. Ошейник, которого вроде бы нет, но след от него давно врос в кожу.

Трейси посмотрела сестре в лицо и поняла вдруг с пугающей ясностью: Эмма не просто презирает Сириуса. Не просто считает Трейси глупой. Эмма боится. Боится потерять власть, к которой привыкла так же естественно, как к собственному имени.

Эта мысль придала Трейси сил.

— Ты не беспокоишься о семье, — сказала она. — Ты беспокоишься о том, что я перестану делать так, как хочешь ты.

Эмма не ответила сразу.

И этого краткого молчания хватило, чтобы вся храбрость Трейси начала стремительно таять. Секунду назад ей казалось, будто она наконец сумела задеть сестру, заставить её хоть на мгновение утратить обычную ледяную невозмутимость. Но теперь, когда они стояли друг напротив друга, почти вплотную, Трейси слишком ясно ощутила, чем всегда заканчивались подобные попытки.

Ничем.

Вернее — унижением.

Эмма не повышала голос, не устраивала сцен, не срывалась. Ей это было не нужно. Она умела подавлять иначе: взглядом, паузой, тонко выверенным словом, от которого у Трейси внутри всё съёживалось, будто она снова становилась маленькой девочкой, не так держащей спину за семейным столом.

Эмма медленно наклонила голову набок.

— Повтори, — произнесла она тихо.

Сердце Трейси болезненно дёрнулось.

— Я...

— Повтори, — с холодной вежливостью сказала Эмма, — то, что ты сейчас сказала о моих намерениях.

Трейси открыла рот — и не смогла.

Потому что в глазах сестры не было вспышки гнева, за которую можно было бы ухватиться. Только это страшное, спокойное ожидание. Эмма словно уже знала, что Трейси не выдержит. Как знала всегда.

Трейси отвела взгляд первой.

Опять.

— Я не это имела в виду, — выдохнула она.

— Разумеется, — мягко сказала Эмма.

И в этой мягкости было столько превосходства, что у Трейси вспыхнули щёки.

Она медленно опустилась обратно в кресло. Колени вдруг стали ватными. Ей казалось, будто на них смотрит вся гостиная, хотя в действительности никто уже не обращал внимания: в Слизерине умели не замечать чужих сцен, если это могло обернуться полезной тайной позже.

Эмма села лишь после неё.

Это тоже было частью порядка. Трейси заметила — и возненавидела себя за то, что заметила.

Несколько секунд они молчали.

Потом Эмма спокойно спросила:

— Так почему именно он?

Трейси не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Сириус, — уточнила Эмма. — Почему именно он, если не считать его фамилии? Неужели ты настолько слепа, что не видишь, чем он стал?

Трейси сжала губы.

Она не хотела отвечать. Особенно теперь. Не после этой маленькой, жалкой попытки бунта, которая закончилась так предсказуемо.

Но Эмма ждала.

А Трейси слишком привыкла отвечать, когда от неё ждут ответа.

— Он... другой, — наконец сказала она.

Эмма едва заметно усмехнулась.

— Как содержательно.

Трейси заставила себя продолжить:

— Он был другим всегда. Даже когда мы были детьми.

Перед глазами вдруг всплыло поместье Блэков — холодные коридоры, блестящие перила, тяжёлые шторы, запах воска и старого дерева. Семейные визиты, на которых взрослые говорили о союзах, крови, положении, а детям позволялось существовать где-то на краю комнаты, пока они не мешали.

Эмма уже тогда знала, как вести себя безупречно. Регулус — как быть тихим и правильным. А Сириус...

Сириус никогда не был правильным.

— Когда мы приезжали к ним, — медленно сказала Трейси, — он был единственным, кто говорил со мной так, будто я... не приложение к тебе.

Эмма посмотрела на неё пристально, но не перебила.

Трейси сама удивилась, что произносит это вслух.

— Он не ждал, что я буду молчать, пока говоришь ты. Не поправлял меня каждую минуту. Не смотрел так, будто я всё делаю не так просто потому, что я — это я.

Эмма чуть сощурилась.

— И этого достаточно?

— Нет, — тихо ответила Трейси. — Но это было первым.

Она опустила взгляд на собственные пальцы.

Ей вдруг стало стыдно. Стыдно за то, насколько ничтожными и жалкими могли показаться её причины. Не выгода. Не положение. Всего лишь детское, глупое воспоминание о том, что кто-то однажды отнёсся к ней не как к тени.

— Он смеялся над всем этим, — продолжила она почти шёпотом. — Над правилами, над разговорами взрослых, над тем, что всем нам уже всё расписали наперёд. Я знаю, ты скажешь, что это глупость и мальчишество. Но рядом с ним... — она запнулась.

— Ну же, — произнесла Эмма.

Трейси прикрыла глаза на мгновение.

— Рядом с ним казалось, что можно быть кем-то ещё. Не только тем, кем решили сделать.

Эмма молчала недолго.

— Какая роскошь, — сказала она наконец. — Воображать, будто можно жить желаниями, а не обязанностями.

Трейси вздрогнула, но не ответила.

Эмма продолжила всё тем же ровным голосом:

— И это всё? Весь твой интерес к Сириусу основан на том, что в детстве он уделил тебе немного внимания? На том, что он позволил тебе почувствовать себя особенной?

Слово резануло.

Особенной.

Будто это было чем-то постыдным.

— Нет, — слабо сказала Трейси. — Не только.

— Тогда объясни.

Трейси беспомощно покачала головой.

Как объяснить то, что Сириус, даже будучи невыносимым, шумным, упрямым, словно дышал иначе, чем все они? Как объяснить, что рядом с ним её собственная жизнь не казалась заранее разложенной по полкам, как платье в гардеробе? Что в нём было всё то, что в их мире считалось опасным: своеволие, презрение к ожиданиям, дерзость жить не так, как велено?

И именно это тянуло к нему сильнее всего.

Не потому, что Трейси была смелой.

А потому, что смелой она не была никогда.

И тем острее чувствовала чужую.

— Он не боится, — сказала она наконец.

Эмма рассмеялась — негромко, почти беззвучно.

— О, нет, Трейси. Он боится. Просто он глуп настолько, чтобы идти наперекор страху и называть это благородством.

Трейси подняла глаза.

— Может быть.

— Не может быть. Так и есть.

Эмма подалась чуть ближе, и голос её стал тише.

— Ты тянешься к нему не потому, что он Блэк. И не потому, что он тебе подходит. А потому, что тебе хочется, чтобы его свобода каким-то образом распространилась и на тебя. Будто, стоя рядом с ним, ты тоже станешь смелее. Будто его бунт может заменить тебе собственный.

Трейси застыла.

Это было жестоко.

И, что хуже всего, слишком близко к правде.

Она никогда не думала об этом так ясно, но теперь, когда Эмма произнесла это вслух, отрицать стало почти невозможно.

Да, Сириус был для неё не только человеком. Он был возможностью. Щелью в стене. Доказательством, что можно отказаться, уйти, не подчиниться. Даже если самой Трейси подобное было почти не под силу.

Эмма заметила её молчание и сразу поняла, что попала в цель.

— Вот видишь, — сказала она уже мягче. — Дело не в нём. Дело в твоей слабости.

Трейси резко вдохнула.

Слова ударили с привычной точностью.

— Это не слабость, — почти беззвучно сказала она.

— Именно слабость. Ты не хочешь бороться за себя. Ты хочешь, чтобы кто-то другой сделал это за тебя. Чтобы кто-то пришёл, взял тебя за руку и вывел из комнаты, где ты сама никогда не осмелишься открыть дверь.

Трейси почувствовала, как к горлу подступает жгучий ком.

Не потому, что Эмма кричала.Не потому, что оскорбляла.А потому, что произносила то, чего Трейси боялась о себе больше всего.

Что она и впрямь не умеет сама.

Что без чужой воли — даже чужого неповиновения — у неё нет собственной.

— Перестань, — тихо попросила Трейси.

Но Эмма не остановилась.

— Регулус, по крайней мере, понятен. Предсказуем. Надёжен. С ним ты сохранишь лицо, положение и уважение. А с Сириусом ты получишь только позор и вечную необходимость оправдываться за его выходки. И, поверь мне, когда он в очередной раз выберет не тебя, не семью и не долг, а своё упрямство, ты останешься одна — без того самого чувства, за которое так цепляешься.

Трейси молчала.

Она уже не спорила.

Каждое слово Эммы ложилось внутрь тяжёлым, знакомым грузом. Так бывало всегда: сначала Трейси пыталась сопротивляться, пусть даже про себя, а потом постепенно начинала видеть мир глазами сестры. Всё становилось проще, холоднее, правильнее. И от этого — почти невыносимо пусто.

Эмма внимательно посмотрела на неё.

— Ну? — спросила она. — Что ты скажешь?

Трейси долго не отвечала.

Потом губы её дрогнули.

— Ты права, — произнесла она едва слышно.

Эмма откинулась на спинку кресла, не скрывая удовлетворения, хотя лицо её осталось почти безмятежным.

— Конечно, права.

Трейси стиснула пальцы так, что побелели костяшки.

Где-то глубоко внутри всё ещё жило сопротивление — слабое, жалкое, почти детское. Ей хотелось удержать хотя бы крошечную часть себя, ту, что только что пыталась говорить, спорить, дышать свободнее. Но страх оказался сильнее. Страх перед осуждением, перед последствиями, перед этим ледяным разочарованием в глазах Эммы, которое Трейси не выносила с самого детства.

Она опустила голову.

— Прости, — сказала она. — Я сказала лишнее.

Эмма не ответила сразу, наслаждаясь паузой.

— Да, — наконец произнесла она. — Сказала.

Трейси сглотнула.

— Я не хотела говорить с тобой в таком тоне.

— Я знаю. — Эмма поправила манжету с безупречной неторопливостью. — Это было недостойно тебя.

— Я была не права, — тихо добавила Трейси, уже почти механически.

Эмма кивнула, принимая извинение как нечто само собой разумеющееся.

— Была.

Снова наступило молчание.

Трейси сидела неподвижно, глядя в полумрак у камина. Ей казалось, будто всего минуту назад она почти вышла из какой-то невидимой клетки, а теперь дверца снова захлопнулась — мягко, бесшумно, привычно. И страшнее всего было то, как быстро она сама вернулась обратно.

Эмма заговорила уже совсем другим тоном — спокойным, почти покровительственным:

— Я говорю это не для того, чтобы ранить тебя. Ты должна научиться различать то, чего хочешь, и то, что можешь себе позволить. Особенно в нашем положении.

Трейси кивнула.

Как хорошая девочка.Как удобная младшая сестра.Как тень.

— Да, Эмма.

***

Эва шла из библиотеки, держа в руках тяжелый фолиант по трансфигурации, из-за угла вынырнул Джеймс — запыхавшийся, взъерошенный, с той же безумной искрой в карих глазах.

— Эва, — выдохнул он, перехватывая её за локоть. — Пойдём со мной.

— Джим, что происходит? — спросила она тихо.

Он лишь сжал её локоть крепче и улыбнулся — мягко, чуть виновато.

— Я всё тебе покажу. Обещаю. Ты должна это увидеть.

Они шли по коридорам молча. Джеймс петлял тайными ходами, которые знала только его компания — и Эва тоже знала, просто никогда не пользовалась. Она молчала, чувствуя, как внутри разрастается странное предчувствие. Что-то огромное, необратимое, как момент перед прыжком в воду.

Выход из замка открыла статуя горгульи, которую Джеймс едва коснулся палочкой. Холодный ночной воздух ударил в лицо, пахнуло мокрой землёй и озерной свежестью. Они вышли к Чёрному озеру — гладкому, как зеркало, в котором дрожали звёзды.

На берегу стояли двое. Сириус и Питер.

Сириус обернулся на звук шагов, и в свете луны Эва увидела, как его лицо на секунду стало напряжённым — он смотрел на неё, затем на брата.

Питер нервно переминался с ноги на ногу, но улыбался во весь рот.

— Вы что, рехнулись? — выдохнула Поттер, оглядывая пустынный берег. — Сейчас десять часов, на улице холодрыга, а вы стоите тут как истуканы… Джим, я серьёзно.

— Смотри, — перебил он.

И сделал шаг вперёд.

Эвтида замерла, не договорив.

Джеймс глубоко вздохнул, выпрямился — и начал меняться.

Это было непохоже на трансфигурацию, которую она видела на уроках. Не было привычного взмаха палочки, сияния, искр. Это было плавно, органично, будто его тело всегда могло стать иным. Плечи сузились, руки вытянулись в изящные ноги с копытцами, лицо — вытянулось в оленью морду с огромными глазами. И через несколько секунд перед ней стоял не её брат.

На неё смотрел олень. Высокий, грациозный, с ветвистыми рогами, сверкающими в лунном свете. Он мягко фыркнул, и в его взгляде была та самая мальчишеская гордость.

Эва приоткрыла рот. Воздух с шумом вырвался из лёгких.

— Анимаг, — прошептала она. Голос прозвучал глухо, как со дна колодца. — Вы стали анимагами. Но это же..

Олень качнул головой, и в следующую секунду на его месте снова стоял Джеймс — взлохмаченный, с сияющей улыбкой, которая разделила его лицо пополам.

— Мы хотели сказать это раньше, — сказал он, и голос дрогнул. — Но я беспокоился, что ты будешь волноваться. Но всё-таки ты должна была знать. Ты же моя сестра, Эва. Ты всегда должна быть рядом.

Она шагнула вперёд и ударила Джеймса кулаком в плечо — не сильно, скорее по-родственному.

— Идиот, — сказала она хрипло.

Джеймс рассмеялся — искренне, облегчённо. Он притянул её к себе и чмокнул в макушку, как в детстве.

— Идиот, который теперь может бегать по Запретному лесу без всяких опасений, — подмигнул он.

— И не только он, — раздался голос Сириуса.

Эва повернулась.

Блэк стоял чуть поодаль, опёршись на ствол дерева. Он улыбался той хищной, самоуверенной улыбкой, которую Эва привыкла видеть на его лице.

Он кивнул, и в следующее мгновение его фигура начала искривляться, сжиматься, обрастать чёрной шерстью. Через несколько секунд на месте наследника Блэков стоял огромный чёрный пёс — с умными глазами, в которых теплился тот же огонёк, что она видела у брата.

Пёс подошёл к ней — осторожно, мягко — и ткнулся носом в ладонь. От его шерсти пахло лесом и ночью, и ещё чем-то родным, почти забытым. Эва медленно провела пальцами по его голове, чувствуя, как он дрожит под её рукой.

— Как прикольно, — прошептала она.

Пёс глянул на неё, и на мгновение ей показалось, что он сейчас превратится обратно.

Но он лишь лизнул её пальцы — тепло, влажно — и отступил.

На его месте снова был Сириус. Улыбающийся, но чуть растерянный.

— Это и была наша тайна. Это в поддержку Лунатика, то есть Римуса. Я трансформируюсь в оленя, Сириус в пса, Питер в крысу,— сказал Джеймс, обнимая сестру за плечи. — И теперь ты знаешь. Вся правда.

Эва смотрела на их троих — на брата, на Питера, который всё это время молчал, и на Сириуса.

И она улыбнулась.

— Что ж, — сказала она, глядя на гладкую воду озера, в которой дрожали три звёздных отражения. — Теперь у вас есть свидетель.

Джеймс рассмеялся.

— Пошли, — сказал он тихо. — Покажем тебе Запретный лес. Только не говори Маккошке.

Эва взяла его за руку — легко и осторожно.

И они пошли в темноту, в хрустальные заросли, где пахло мокрой корой и свободой, — четыре тени, слившиеся в одну, и пятая, невидимая, которая только начинала прорастать внутри Эвы.