Глава 18

В кабинете Павлоса всегда пахло одинаково: дорогим табаком, старой кожей переплётов и едва уловимым ароматом оружейного масла. Окна были зашторены плотным бархатом, отсекающим яркое афинское солнце, превращая полдень в вечные сумерки.

Павлос стоял у массивного стола из морёного дуба, рассматривая карту морских путей. Он не поднимал глаз, когда Элени вошла. Его молчание было инструментом власти – он заставлял себя ждать, заставлял чувствовать себя ничтожной.

– Сегодня в четыре. Человека зовут Маноло.

– Знаю, – коротко бросила она.

– Откуда?

– Ты вчера продиктовал Найлу при мне. Думал, что я не слушаю.

Павлос поднимает глаза. Секунда – и снова утыкается в экран.

– Маноло – наш старый друг. Он работал ещё с твоим дедом.

– Ты говорил. –  Элени посмотрела на экран ноутбука. Там, среди пикселей, скрывались судьбы сотни людей.

Павлос щёлкнул мышкой, сворачивая окно.

– Он не любит женщин в делах, – добавил он, и в этой фразе сквозила скрытая угроза. – Маноло старой закалки. Для него женщина на складе –  это к беде или к полиции.

–  А ты послал меня, –  Элени выпрямилась. Она чувствовала, как внутри неё начинает расти холодное, расчётливое спокойствие – та самая черта, которую отец так ценил и которой так боялся.

–  Послал.

–  Значит, не так уж он их не любит. Или не так уж у него есть выбор.

В кабинете повисла долгая пауза. Единственным звуком был тихий, едва слышный шум порта, доносящийся из динамиков ноутбука – аудиомониторинг одного из терминалов. Павлос медленно откинулся на спинку своего кожаного кресла. Дорогой материал издал звук, похожий на глубокий, усталый выдох.

– Это не про любовь, Элени, – он посмотрел ей прямо в глаза, и она увидела в них отражение собственной решимости. – Это про прибыль. Маноло возьмёт деньги даже из рук дьявола, если те будут пахнуть честным весом.

Элени медленно закрыла папку с документами, лежавшую перед ней. Щелчок зажима прозвучал как выстрел в тишине кабинета.

–  Я буду готова к четырём, – сказала она, разворачиваясь.

–  Я знаю.

Она уже дошла до массивной двери, когда его голос остановил её. Он был тихим, но в нем была мощь лавины, которая ещё не начала движение.

–  Товар Маноло предназначался Саилу Хайдари.

Элени замерла. Её рука, уже коснувшаяся холодной бронзовой ручки, дрогнула. Саил. Хайдари. Человек, который был для неё больше, чем врагом отца. Человек, чей поцелуй она до сих пор хранила на своих губах.

–  Мы перебили цену сегодня ночью, –  продолжал Павлос, и теперь он смотрел не на экран, а в спину дочери. – Ты везёшь в Мехико то, что Хайдари ждал три месяца. Его клиенты там. Его логистика. Его деньги. А повезут –  наши.

Элени молчала.

–   И к тому же, ты опоздала на пять минут, – произнёс он, не поднимая глаз. В его голосе не было злости, только сухая констатация факта, которая жалила больнее любого крика.

–  Прости, отец. Янко задержал меня у входа, –  ответила она, стараясь дышать ровно.

–  Янко – цепной пёс. Его работа – лаять. Твоя работа – быть точной, – он, наконец, посмотрел на неё. Его глаза, выцветшие от времени, но сохранившие остроту хищника, впились в неё. –  Сегодня ты сделаешь то, к чему я готовил тебя все эти годы. Ты станешь моей правой рукой в деле, которое определит наше будущее в Мексике.

–  Каждый раз слышу одно и то же, –  прошипела девушка.

–  На этот раз все будет по-настоящему.

Он развернул планшет и показал ей фотографию мужчины. Это был Саил. Элени почувствовала, как внутри всё сжалось.

–  Он ждёт этот груз, Элени, – продолжал Павлос, прихлёбывая коньяк. –  Маноло подготовил сорок килограммов. Саил уверен, что сделка пройдёт через него. Он уже распределил доли, он уже пообещал этот товар своим людям в Штатах. Но он не получит ничего.

Элени сглотнула.

–  Ты хочешь, чтобы я украла его товар?

–  Я хочу, чтобы ты его «забрала». Технически, это мой товар. Я заплатил Маноло больше. Но Саил не должен знать об этом до самого последнего момента. Ты поедешь к Маноло, заберёшь чемоданы и вылетишь в Мехико. Саил будет ждать в порту Пирея, он будет обыскивать каждый контейнер, пока ты будешь пересекать океан.

–  Он возненавидит меня, –  тихо сказала она.

–  Ненависть – это валюта, Элени. На ней строятся самые крепкие союзы. Он поймёт, что ты сильнее, чем он думал. А если нет... значит, он никогда не был достоин твоего внимания.

Элени вышла из кабинета. Тяжёлая дубовая дверь скользнула в проем и закрылась почти бесшумно – тот самый едва слышный щелчок, которому её учили с детства в «хороших семьях». Благородная тишина, скрывающая за собой крики, приказы и сделки со смертью.

Она постояла секунду, прислонившись затылком к прохладному дереву. Коридор особняка был залит полуденным солнцем, но свет здесь казался неживым, словно в музее.

Телефон в кармане брюк ощущался как кусок льда. Он молчал. Ни звонков, ни уведомлений, ни одного прощального слова от того, кого она только что предала. Эта тишина была громче любого взрыва.

Элени медленно достала из сумочки тонкую серебряную пачку. Щёлкнула зажигалка, и едкий, дорогой табачный дым нарушил стерильность пространства. Она закурила прямо здесь, в коридоре, где курить было строго запрещено – ещё одно маленькое, бессмысленное восстание против воли отца.

Она подошла к высокому окну, выходящему на частный парк.

Вековые оливы и кипарисы замерли в неподвижном воздухе, как часовые.

«Ты везёшь в Мехико его товар».

Слова отца пульсировали в висках в такт сердцебиению. Это был не просто кокаин. Это была плоть и кровь Саила, его трёхмесячный труд, его репутация, его амбиции. И теперь всё это лежало в её руках, упакованное в чемоданы. Она крала у него будущее, чтобы обеспечить выживание своей фамилии.

Элени затянулась, глядя, как серый пепел медленно срывается с кончика сигареты и падает на ворс дорогого ковра.

«Он никогда не узнает, чьи это руки», – подумала она, и сама же испугалась этой мысли.

Это была ложь. В их мире правда всегда всплывает на поверхность, как труп в тихой гавани. Саил узнает. Он увидит её почерк в этой операции, её холодность, её преданность отцу, которая всегда была сильнее любви. Дым заполнил лёгкие, принося кратковременное оцепенение.

Она посмотрела на подоконник – безупречный белый каррарский мрамор, холодный и девственно чистый. Элени медленно, с усилием, вдавила окурок в этот камень. Она чувствовала, как жар тлеющего табака сопротивляется холоду камня, а затем сдаётся.

Когда она убрала руку, на мраморе остался уродливый, жирный чёрный след. Ожог. Шрам на лице дома, который породил её и который теперь приносил её в жертву. Она не стала убирать пепел. Пусть смотрят. Пусть знают, что она уходит не просто так.Спрятав пачку в сумку, Элени поправила пиджак и пошла к лестнице. Каблуки её туфель выстукивали по паркету ритм марша. У неё было два часа до встречи с Маноло. Два часа, чтобы окончательно превратиться из дочери в курьера. Из женщины – в инструмент.

Она знала: этот чёрный след на подоконнике – лишь первое, что она разрушит на своём пути.

К четырём часам жара достигла своего апогея. Элени вела внедорожник по промзоне порта, где запахи гниющей рыбы смешивались с ароматом раскалённого асфальта. Асфальт в порту Элефсис плавился, превращаясь в вязкую чёрную жижу, которая липла к шинам.

Внедорожник замер у самого пирса, где ржавые краны застыли над водой, как скелеты доисторических птиц. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным йодом, мазутом и предчувствием грозы, которая так и не решалась пролиться на Афины.

Элени не глушила мотор – кондиционер работал на полную мощность, но в салоне все равно ощущалось напряжение. Найл на пассажирском сиденье проверял время по своим массивным часам. Он даже не повернул головы, когда Элени положила руку на дверную ручку.

– Через двадцать минут уходим, – бросил Найл в лобовое стекло. Голос его был лишён эмоций, как у автоответчика. –  Если через двадцать минут тебя не будет здесь, мы уедем. Без тебя и без товара. Таков приказ твоего отца.

Девушка не ответила. Она знала, что Найл не шутит. Для него приказ Павлоса был единственным законом физики в этом мире. Она вышла из прохладного нутра машины в липкий, обжигающий зной. Дверь захлопнулась с глухим звуком, отсекая её от безопасности.

Маноло ждал её в тени ангара номер четырнадцать. Он выглядел как оживший реликт прошлого: помятый костюм, лицо, изборождённое морщинами, как старая карта, и глаза, которые видели слишком много сделок, закончившихся кровью.

– Павлос сошёл с ума, – прохрипел он вместо приветствия. – Прислать девчонку за таким весом. Саил убьёт нас обоих, если узнает.

Склад встретил Элени тишиной, которая казалась плотнее, чем жара снаружи. Внутри пахло старым картоном, плесенью и тем особым терпким, кислым потом людей, которые слишком долго живут в ожидании облавы.

Единственная лампа, свисающая с высокого потолка на грязном проводе, выхватывала из густого мрака островок реальности: тяжёлый деревянный стол и человека, сидящего за ним. Остальное пространство склада тонуло в тени, где, Элени чувствовала, затаились люди Маноло.

Маноло не встал. Он сидел неподвижно, как изваяние. Его руки лежали на столе – огромные, узловатые, с расплющенными пальцами. Элени знала их историю: много лет назад их раздавило сорвавшимся кейсом с золотыми слитками. С тех пор Маноло не доверял технике. Только своим глазам.

Перед ним на столе лежал ярко-оранжевый апельсин и короткий нож с потемневшим, почти черным лезвием.

– La hija* , – произнёс он, не поднимая глаз. Голос был хриплым, как шелест гравия.

__________*Дочь ( на испанск.)__________

– Да, – Элени подошла ближе. Тень от её фигуры упала на стол, перечеркнув круг света.

–  Садись.

Она села на скрипучий стул напротив. Между ними не было ничего, кроме этого цитрусового шара и острого клинка. Маноло начал чистить апельсин. Он делал это медленно, с какой-то медитативной точностью. Длинное лезвие поддевало кожуру, и она ложилась на стол ровной, непрерывной спиралью. Запах эфирных масел мгновенно перебил вонь склада.

– Твой отец говорил, ты умная, – Маноло наконец поднял на неё взгляд своих мутных, желтоватых глаз.

– Он редко ошибается, – ответила Элени, выдерживая его взгляд. Она не собиралась моргать первой.

Маноло усмехнулся, обнажив редкие зубы. Острием ножа он отделил сочную дольку и протянул её Элени прямо на лезвии. Сталь была холодной, когда Элени сняла с неё фрукт.

Апельсин оказался обманчиво сладким, но с тяжёлой, перезрелой горчинкой в послевкусии. Вкус самой Греции – яркий снаружи, гниющий внутри.

– El producto**, – произнесла Элени, проглотив дольку. Ей не нужно было светское общение. Ей нужен был груз.

___________**Товар ( на испанск.)___________

Маноло кивнул. Один из его людей, выступив из тени, поставил на стол кейс. Щелчок замков прозвучал сухо и резко, как выстрел в закрытом помещении. Внутри, в ложементах, лежали сорок брикетов. Они были упакованы в плотный пластик, ровные, одинаковые, как патроны в обойме гигантского оружия.

– Cuarenta***, – Маноло любовно коснулся пальцами поверхности одного из них. – Лучший товар, который я ввозил в эту страну за последние десять лет. Саил лично отбирал партию в Картахене. – Маноло кивнул двоим крепким парням, которые вынесли из глубины склада два неприметных кейса. Сорок килограммов. Сорок миллионов долларов в рознице. Сорок жизней, которые будут разбиты этим порошком.

____________***Сорок (на испанск.)____________

– Проверять будешь? – прищурился Маноло.

Элени достала складной нож.

– Обязательно.

Она вскрыла один из кейсов. Брикеты были упакованы идеально – вакуумная плёнка, слой фольги, затем снова пластик. Она надрезала один. Белый, кристаллический порошок блеснул на солнце. Она лизнула кончик ножа. Горечь была мгновенной, чистой, парализующей рецепторы.

– Девяносто восемь процентов, – подтвердил Маноло, вытирая пот со лба. – Прямо из Колумбии, через Либерию. Хайдари готовил эту партию как венец своей карьеры.

– Теперь это венец карьеры моего отца, – Элени захлопнула чемодан. – Уезжай отсюда, Маноло. Саил не любит проигрывать.

– Я уже старый, сеньорита. Мне некуда бежать. А вот вам... – он посмотрел на неё с чем-то похожим на жалость. – Вам стоит лететь очень быстро.

– Noventa y cuatro**** , – говорит она.

– Noventa y seis*****,  – поправляет Маноло без нажима.

_____________****Девяносто четыре (на.испанск.)*****Девяносто шесть ( на испанск.)_____________

– У тебя переморожен крайний левый. Видишь сколы? Транспортировка. Минус полтора процента. Итого девяносто четыре с половиной. Я округлю в твою пользу.

Он смотрит на неё. Долго. Потом кивает.

– Noventa y cuatro.

Она закрывает кейс.

– Твои чемоданы? – спрашивает Маноло.

–  Готовы.

Он кивает своим людям.

Их приносят двое. Элени смотрит, как брикеты перекладывают из кейса в чемоданы – плотно, без зазоров. Двадцать восемь в большой. Двенадцать в малый.

– Почему не поровну?

– Большой в багаж, – Маноло пожимает плечами. – Малый с собой. Если спросят – косметика, обувь. В женское белье не лезут даже самые умные.

Щелчок замков – как спусковой крючок.

– Dinero******, – говорит Маноло.

____________******Деньги (на испанск.)____________

Элени достаёт телефон, набирает Найлу:

– Неси.

Чемоданы лежали на заднем сиденье, чёрные, тяжёлые, живые.

Элени села за руль, и кожаное сиденье обожгло спину сквозь тонкую рубашку. Янко остался на пирсе – Павлос приказал: «Дальше она сама». Она сама. Конечно.

Зеркало заднего вида. Два чемодана. Сорок килограммов. Восемнадцать брикетов в большом, двенадцать в малом. Она считала их, когда укладывала. Считала, когда Маноло пересчитывал. Считала, когда закрывала крышки. Сорок. Сорок. Сорок.

Цифра застряла в голове, пульсировала в висках в такт сердцу.

Элени нажала на газ.

Машина рванула с места, выплёвывая гравий из-под колёс. Порт уносился назад – ржавые контейнеры, маслянистая вода, пирс, где только что стоял Маноло с апельсиновой коркой в пальцах. Она не оглянулась. Нельзя оглядываться. В зеркало – только дорога. Только чемоданы.

Скорость росла. Сто двадцать. Сто сорок.

Ветер врывался в приоткрытое окно, хлестал по лицу, путал волосы. Элени не замечала. Её пальцы вцепились в руль так, что побелели костяшки. Нога давила на газ – сильнее, ещё сильнее, будто она пыталась убежать не в аэропорт, а от себя самой.

Что я только что сделала?

Мысли рвались, путались, налетали одна на другую.

Я купила сорок килограммов кокаина. Я проверила товар, как заправский химик. Я сбила цену. Я улыбалась Маноло. Я пожала ему руку. Я сделала это. Я.

Она вжала педаль в пол. Сто шестьдесят.

Машина летела над асфальтом, обгоняя грузовики, вжимаясь в повороты. Кто-то сигналил вслед – она не слышала. Кто-то кричал – не видела. Только дорога. Только скорость. Только два чёрных чемодана сзади, которые весили больше, чем вся её прошлая жизнь.

Сорок килограммов. Если меня остановят – пятнадцать лет. Если меня остановят – Павлос открестится. «Дочь ошиблась, я не знал».

Ему поверят. У него деньги. У него адвокаты. У него связи.А у меня – только скорость и молитва, в которую я не верю.

Грудь сдавило. Не страхом – чем-то другим. Злостью. На отца, который послал её. На Саила, который не знает. На себя – за то, что вчера, под дождём, она целовала врага, а сегодня везёт украденный у него товар.

Сто восемьдесят.

Трасса расширилась, побежали указатели: АЭРОПОРТ 5 км.

Элени сбросила скорость. Резко, почти до ста. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали на руле.

Успокойся. Ты просто девушка с чемоданами. Ты летишь в Мексику по делам отца. Ты богатая, скучающая дочка мафиози. Ты вне подозрений.

Она повторяла это как мантру, вжимаясь в кресло, заставляя дыхание выровняться.

Три километра.

Два.

Она увидела терминал – огромный, стеклянный, равнодушный. Тысячи людей входили в него каждый день. Тысячи выходили. Для него она была никем. Просто пассажиркой с дорогими чемоданами.

Элени свернула на парковку, заглушила мотор.

Тишина ударила по ушам.

Она сидела неподвижно, глядя на чёрные крышки на заднем сиденье. В машине пахло кожей, её потом и чужими деньгами.

Если меня возьмут – я не успею даже позвонить.

Она открыла дверь. Вышла. Достала чемоданы. Покатила ко входу.

Колеса стучали по асфальту, и каждый стук отдавался в позвоночнике. Она смотрела прямо перед собой. Не по сторонам. Не в камеры. Только в стеклянные двери, которые разъезжались перед ней, впуская в чрево.

Сорок килограммов.

Сейчас или никогда.

Элени вошла в аэропорт.

Международный аэропорт Афин гудел, как встревоженный улей. Элени стояла в очереди на регистрацию, чувствуя, как тяжесть чемоданов передаётся её рукам. Каждый шаг был преодолением. Она видела своё отражение в зеркальных колоннах терминала: элегантная молодая женщина с дорогими чемоданами, женщина в бежевом дорожном костюме, волосы собраны в строгий узел, на глазах – тёмные очки. Никто бы не заподозрил, что в её багаже – топливо для половины ночных клубов Мехико.

На стойке регистрации возникла заминка.

– У вас значительный перевес, госпожа Пасхалидис, – вежливо улыбнулась девушка-сотрудница. – Двадцать восемь килограммов в одном месте и двенадцать в другом. Плюс ручная кладь.

– Я оплачу любые сборы, – Элени протянула паспорт и карту.

В этот момент её телефон в сумке завибрировал. Один раз. Коротко.

Она знала, кто это.

Она знала, что Саил понял.

Её палец завис над экраном. Она не стала смотреть сообщение. Вместо этого она посмотрела на свои руки – они были абсолютно спокойны. Ветер внутри неё утих, оставив после себя лишь ледяную корку. Пальцы сами потянулись к телефону. Глупость. Слабость. Она приказала себе не смотреть – и посмотрела.

«Ты как?»

Всего два слова. Без имени. Без подписи. Но этот номер она знала наизусть – вбила в телефон после той первой встречи в порту, когда он прикрыл её собой и получил пулю.

Элени смотрела на экран, и внутри что-то дрогнуло. То самое, что она пыталась заморозить скоростью, виски, ледяной коркой на душе.

Он не знает. Он думает, что это отец. Он пишет мне просто потому, что...

Потому что вчера был дождь. Потому что она сказала «а что, если я хочу... тебя?». Потому что он ответил «это... изменит всё».

– Госпожа Пасхалидис? Ваша карта.

Элени моргнула. Девушка за стойкой протягивала ей обратно карту и посадочный талон. Улыбалась всё той же вежливой, безликой улыбкой.

– Счастливого полёта.

– Спасибо.

Она взяла талон, сунула карту в сумку. Экран телефона погас, но сообщение осталось висеть где-то там, в темноте кармана. Непрочитанное. Нет. Прочитанное. Она уже прочитала его глазами, сердцем, каждой клеткой, которая помнила его губы.

«Ты как?»

Сорок килограммов в багаже. Пятнадцать лет тюрьмы в случае ошибки. Отец, который использует её как пешку. Враг, которому она должна, но не скажет правды.

И этот вопрос. Самый обычный, человеческий вопрос, от которого вдруг защипало в носу.

Элени зашагала к паспортному контролю. Быстро, почти бегом. Чемоданы уехали в чрево самолёта, осталась только ручная кладь – маленькая, лёгкая, без компромата. Только косметичка, документы, телефон с его сообщением.

В очереди на контроль она выдохнула. Ровно. Глубоко. Как учил Саил перед выстрелом.

«Ты как?»

Она представила его сейчас. Где он? В порту? В своей квартире? Стоит у окна, курит, смотрит на ночные Афины и думает о ней? О том, что вчера случилось? О том, что сегодня молчит?

Я везу твой товар в Мексику. Тот самый, который ты ждал три месяца. Твои клиенты там. Твоя логистика. Твои деньги. А везу – я.

И ты никогда не узнаешь.

Потому что если узнаешь – ты убьёшь меня. Или себя. Или нас обоих.

Она достала телефон. Разблокировала. Посмотрела на его сообщение ещё раз.

«Ты как?»

Большим пальцем она нажала на поле ввода. Замерла.

Что она могла ему ответить?

«Я в порядке» – ложь.

«Я скучаю» – предательство.

«Я украла у тебя сорок килограммов» – смертный приговор.

Элени убрала телефон обратно в сумку. Не ответила.

Она подошла к стойке паспортного контроля, сняла очки, посмотрела в камеру. Вспышка. Её лицо навсегда останется в базе данных – лицо женщины, которая сегодня пересекла границу с грузом смерти.

– Счастливого пути, – сказал пограничник, возвращая паспорт.

– Спасибо, – ответила она.

И пошла к выходу на посадку, оставляя его вопрос без ответа. Там, в кармане, в темноте, среди косметички и ключей от новой квартиры, лежало это сообщение. Непрочитанное? Нет. Прочитанное. Сто раз. И ни разу не отвеченное.

Прости, Саил. Я не та, за кого ты меня принимал.

И никогда уже не буду.

Рамка металлоискателя взвизгнула, и Элени замерла.

– Проходите, сеньорита, – охранник махнул рукой, даже не взглянув на неё.

Она прошла. Шаг. Ещё шаг. Ноги несли её вперёд, хотя внутри всё кричало: беги, спрячься, исчезни. Но бежать было некуда. Позади остались охранники, впереди – сияющий огнями рай беспошлинной торговли.

Duty Free пах духами, шоколадом и чужой свободой,деньгами. Женщины в шелках перебирали сумки, мужчины у витрины с виски обсуждали футбол. Обычная жизнь. Обычные люди.

Элени шла ровно, не сворачивая. Туалет был справа, за стеклянной дверью с пиктограммой. Она толкнула её плечом, вошла внутрь.

Кабинка. Щеколда. Тишина.

Она прижалась лбом к холодной пластиковой перегородке и закрыла глаза.

Дрожь началась внезапно – не снаружи, а изнутри. Мелкая, противная, выворачивающая. Она вцепилась пальцами в край раковины, которой не было, потому что в кабинке не было раковины, только унитаз и рулон бумаги. Тогда она просто сложилась пополам, упёрлась ладонями в колени и заставила себя дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Как учил Саил перед выстрелом. Перед тем, как нажать на курок.

Саил.

Мысль о нём ударила под дых, выбивая остатки воздуха.

– Что я делаю? – прошептала она в пустоту кабинки. – Что я, чёрт возьми, делаю?

Голос в голове – её собственный, но чужой, холодный ответил сразу: Ты делаешь то, что должна. Ты выживаешь.

– Я предаю его, – выдохнула она. – Я предаю единственного человека, который видел во мне не дочь Павлоса, а... меня.

А кто ты, Элени?

Она не знала ответа. Она не знала, кто она теперь. Вчера она была женщиной, которая целовала врага под дождём и хотела чувствовать. Сегодня она была курьером, перевозящим сорок килограммов кокаина через океан.

В нашем мире нет Элени. Есть только интересы.

Голос отца в голове был громче, чем её собственный.

Ты либо хищник, либо добыча. Выбирай.

Она выбрала. Ещё тогда, в его кабинете, когда он сказал про товар Саила. Она выбрала, когда грузила брикеты в чемоданы. Когда смотрела в глаза Маноло. Когда жала на газ, улетая от порта.

Выбора не было. Был только путь.

Элени выпрямилась. Руки всё ещё дрожали, но она сжала их в кулаки, и дрожь ушла в пальцы, спряталась под кожу.

Телефон в кармане пиликнул. Потом ещё раз. Виброзвонок.

Она достала.

Три пропущенных. Один звонок – от Саила. Десять минут назад. Пока она стояла в очереди на контроль, пока тряслась в кабинке, пока умирала и воскресала заново, он пытался до неё дозвониться.

Она смотрела на экран. Кнопка «перезвонить» горела зелёным, манила, обещала тепло.

«Ты как?»

Она не ответила. Он позвонил. Она не взяла.

Элени нажала кнопку выключения. Экран почернел. Потом вытащила сим-карту – маленькую, почти невесомую и зажала в пальцах.

Пластик, металл, память.

Она опустила её в унитаз. Нажала на слив.

Вода зашумела, закрутилась воронкой и унесла с собой последнюю ниточку, связывавшую её с ним. С Афинами. С той Элени, которая хотела чувствовать.

Мост был сожжён.

Она вышла из кабинки, подошла к раковине, посмотрела на себя в зеркало. Бежевый костюм, строгий узел, тёмные очки на голове. Глаза – пустые, спокойные, чужие.

– Счастливого пути, – сказала она своему отражению.

Отражение не ответило.