6

Я держала его ладонь в своей, лёжа на прохладной траве; мир вокруг стал приглушённым и далеко-далёко, как будто существовал лишь он и одно единственное, странное время — то, что остановилось между нашим дыханием.— А ты веришь в бога, Гарри? — тихо спросила я, стараясь, чтобы в голосе не было ни вызова, ни жалости — просто любопытство. Он повернул ко мне голову, глаза на секунду сузились, и в них мелькнуло что-то невнятное — раздражение или усталость, я не сразу поняла.— К чему такие вопросы? — спросил он ровно. Я улыбнулась, потому что иногда банальная ирония помогает снять напряжение.— Простой интерес. Такой парень, как ты... — я засмеялась и тут же, чтобы не обидеть, добавила: — ты ж заносчивый эгоист и бабник. Он рассмеялся в ответ, коротко и без тепла.— Это ещё мои преимущества. Отрицательных ты не видела и лучше не видела. Я заглянула в его глаза и серьёзно спросила:— А что в тебе хорошего? Он внезапно встал. Я почувствовала, что разговор уходит в сторону, где мне не хотелось оставаться.— Сначала бог, теперь это... Белс, тебе что, не о чём больше говорить? — произнёс он и собрался уйти. Я дернула его за плечо, и он рухнул на меня, прижав к земле. Сердце ударило — не от страха, а от резкого, неуместного волнения. Я не растерялась: перевернула его и села сверху, поставив условие по-детски твёрдо — ответы или свобода.— Чего ты хочешь? — пробормотал он.— Ответь на два вопроса, — сказала я. — И отпущу. Он усмехнулся и кивнул, как будто соглашался на игру, которую всегда выигрывал. Первый: «Веришь ли ты в бога?» Он ответил коротко, без тени колебания: «Нет. Его нет.»— Почему так категорично? — спросила я.— Если бы он был, — сказал он, — он бы не допустил того, что происходит. Я не говорю, что он обязан каждую секунду вмешиваться, но избежать войн, жестокостей, лжи — мог бы. Для меня это логично. Ответ резал меня не меньше, чем ожидание. Моя семья ходит в церковь по воскресеньям; я не фанатка ритуалов, но вера там была нормой, частью дома. Его голос звучал не надрывно, а устало — как мнение человека, у которого в жизни слишком много тёмных страниц, чтобы верить в простые спасения. Я спросила второй: «Что в тебе живого и человечного?» Он рассмеялся, коротко и горько: «Ничего».— Как ничего? — возразила я. — Ты к себе слишком строг.— Потому что я смесь пофигизма, эгоизма и отсутствия морали. Моя цель — унижение и уничтожение, — сказал он с хладной уверенностью, будто читал чей-то текст. Я подумала, что это театрально. Но затем он выхватил мой рисунок, потушил об него окурок и ушёл, оставив меня с мокрой ладонью и сжимающимся ощущением, словно часть меня обожгли, но не физически — внутренне. Он ушёл, а я оставалась лежать на земле и слушать, как ветер тонко шуршит листьями. В словах Гарри было много показного цинизма — защитная маска для чего-то, что он не готов был назвать. Может, это была злость на мир; может, на людей, которые причинили ему боль; может, на самого себя. Я подержала в руках остатки рисунка и не узнала своего почерка. На бумаге его слова звучали так же грубо и финально, как и в его голосе. И всё же под этим панцирем я ловила редкие проблески человечности: взгляд, сжатые кулаки, тот самый вечер у озера, когда он не мог отвернуться от меня. Эти щели и побуждали идти дальше. Я встала. Дождь уже собирался где-то вдалеке, и мир становился влажнее и честнее.— Что с ним не так? — прошептала я самой себе. И ответ пришёл мгновенно, тихий и непреклонный: во что бы то ни стало — я выясню. И это решение не было местью. Это было обещанием: узнать, что скрывается за маской, и позволить себе понять, как много в нём было правды и сколько — раны.