4

  Третьи сутки я лежу в комнате. Третьи сутки я не беру в руки телефон. Третьи сутки не выхожу из квартиры и не встаю с постели. Мама думает, что я больна — им удобно думать об этом, когда боятся заглянуть глубже. Гарри утащил с собой весь хаос нашей последней встречи, и я не хочу больше сталкиваться с его тенью. Я хочу глоток тишины, вакуум, где не будет его слов. На прикроватной тумбочке — портрет. Голубые глаза смотрят так нежно, будто читают меня насквозь. Очертания лица, контур губ — всё вырисовано с той любовью, что я больше не умею доверять. Невесомая слеза стекает по щеке; я стираю её и улыбаюсь — улыбкой, которая сама себе странна. Вдруг я решаюсь. Быстро натянув майку, шорты и свитер, схватив стопку рисунков, я выхожу из дома, как будто бегу от себя же. Сердце бьётся бойко, но решимость холодна. Я стучу в его дверь. Мгновение — и он открывает: сонный, раздражённый, с рассинхронизированным взглядом. Мы стоим тихо — я смотрю в его глаза и вдруг не понимаю, почему всё ещё держусь на этом краю. Он тоже будто застыл, и время вокруг нас растягивается в нечто бесконечное. Минута, две, три — не важно. Мы просто держим друг друга в поле зрения, не произнося ни слова. Я подхожу медленно, отдаю ему лист с его портретом, улыбаюсь тихо и без сожаления отхожу. Не произнесла ни оправданий, ни обвинений. Только шаги — потом бег. Бегу, пока лёгкие не горят, пока ночной воздух не разрывает на куски ту странную лёгкость, что была до этого. На портрете — моя подпись и послание, которое не требует ответа:«Надеюсь, ты сожжёшь его так же, как сжёг мои чувства.С отсутствием чувств, Изабелла.»

Я оставляю слова на бумаге, как приговор — и ухожу.