Глава 1

Если вы думаете, что их не существует - вы ошибаетесь. Если вы думаете, что никогда их не встретите - вы ошибаетесь. Стоит вам получше приглядеться и вы поймете - они повсюду.

Тьма ушла так же быстро и неожиданно, как и пришла — беззвучно, без предупреждения, словно сам мир на мгновение задержал дыхание, а потом выдохнул с облегчением, смешанным с ужасом. Последние черные, маслянистые тучи нехотя уползли на север неба, огрызаясь редкими всполохами молний, и освободили место пылающему солнцу. Его лучи хлынули вниз тяжелым, почти осязаемым потоком, заливая светом промокшие от страха улицы. Но этот свет не приносил облегчения. Он лишь выхватывал из теней то, что люди хотели бы забыть: неподвижные тела, скорченные в неестественных позах, обугленные отметины на стенах домов и черный, жирный пепел, кружащийся в воздухе, словно траурные снежинки.

Город наполнился звуками, от которых кровь стыла в жилах. Со всех сторон слышались всхлипы, рваные обрывки разговоров и надрывный, животный плач. Где-то далеко, в переулке у булочной, монотонно завывала женщина, и этот вой эхом отдавался от каменных стен, проникая в самое сердце. Каждый оплакивал родных и близких, кому непосчастливилось встретиться лицом к лицу с Гримами. С теми, кто не имел права называться живым. С тварями, что высасывают душу, едва ли касаясь человека своими когтистыми, склизкими пальцами, холодными, как могильная земля. Говорят, в их прикосновении нет боли, только леденящий ужас и пустота, которая навсегда поселяется в глазах жертвы, прежде чем те навеки потухнут. Старые травницы шептались, что в миг смерти Грим забирает не просто жизнь, а все воспоминания, все мечты, всю любовь, которую человек когда-либо испытывал, оставляя лишь бесчувственную оболочку. Именно поэтому даже те, кому удавалось выжить после касания — а таких были единицы — уже никогда не становились прежними. Их взгляд стекленел, а разум погружался в вечную, бесконечную тишину, которую не нарушить ни криком, ни молитвой.

Они появились всего на несколько минут — разорвали ткань реальности, ворвались в наш мир с воем ветра, пахнущего серой и гнилью, — но унесли с собой жизни десятков горожан, наполняя себя украденным теплом и умножая свою темную силу. Каждая смерть делала их быстрее, злее, ненасытнее. Бабушка как-то рассказывала, что Фобос создал их, вдохнув в человеческую плоть частицу собственной тени, и потому они не знают ни жалости, ни усталости, ни страха. Им ведомо лишь одно — голод. Голод, который можно утолить только чужими душами.

Теперь, когда улица была относительно свободна, я выскочила во двор. Ноги сами несли меня вперед, хотя сердце всё ещё колотилось где-то у горла, а в ушах стоял звон — последствия того грохота, с которым разверзлась земля при появлении Гримов. Вокруг, сквозь липкий страх о возможном возвращении тварей, люди робко, неверяще покидали свои укрытия. Они двигались, словно сломанные куклы, оглядываясь через плечо, вздрагивая от каждого звука. Мужчина с окровавленным рукавом прижимал к себе маленькую девочку, которая цеплялась за его шею и беззвучно плакала. Старик, опираясь на покосившуюся палку, брел к своему дому, не глядя по сторонам, и по его щекам текли слезы, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.

Пройдя мимо женщины, что нависла над бездыханным телом маленького мальчика, сдерживая слезы, мое сердце сжалось до размера горошины. Она не кричала. Не рвала на себе волосы. Просто сидела, прижимая его к груди, и смотрела в одну точку сухими, безумными глазами. Ее губы едва шевелились, шепча что-то — может быть, колыбельную, может быть, бессвязную молитву давно забытому богу. Я даже боюсь представить, каково это — видеть своего ребенка, держать его на руках, чувствовать остаточное тепло его кожи, но понимать, что он никогда больше не вдохнет свежего воздуха, не увидит алый закат, расплескавшийся по небу, и не услышит пение птиц. Его мир сузился до этой минуты, а потом исчез, растворился, как дым. Но для нашего мира это уже стало обыденностью, особенно последние пару лет. Каждый, становясь с годами старше, понимал с тоскливой ясностью: с большой вероятностью либо он, либо его близкий падет от рук тьмы. Мы все жили с этой мыслью, как с занозой под сердцем, которая напоминает о себе при каждом вдохе.

Я не стала исключением. Почти семь лет назад, в такой же солнечный день, один из приспешников смерти, уродливый и безжалостный, прямо на моих глазах высосал из моей матери жизнь. Мне тогда было одиннадцать, и я до сих пор помню, как пахло жасмином из нашего сада — так нежно и так неуместно. Я навсегда запомнила этот налитый кровью взгляд Грима, хищно оскаленные зубы, искривившиеся в ухмылке, и тихий, булькающий смех, которым он наслаждался ее агонией. Все Гримы похожи на людей — у них есть две руки, две ноги и лица, — но они не имеют с нами ничего общего. Когда-то давно, как гласят легенды, они тоже были людьми, но сами отреклись от своей души ради силы. Их цель — служить Фобосу, богу смерти, как он сам себя величает. Но на самом деле это лишь Носитель Тени, обычный смертный, который получил дар и возомнил остальных людей слишком слабыми, не имеющими права на существование. Говорят, когда-то он был одним из Нефилимов, но жажда власти разъела его изнутри, и Тень поглотила его сердце, превратив в чудовище. И тогда он создал свою армию. Армию себеподобных, готовых убивать и идти на смерть во имя Его, не задавая вопросов.

— Ауч! — вскрикнула миниатюрная девушка, когда я, зазевавшись, случайно задела ее плечом. От удара в мое плечо отдалось острой болью — она была на удивление крепкой для такого хрупкого тела. — Смотри, куда прешь, курица безмозглая! Ослепла, что ли?

Она выглядела напуганной, как загнанный в угол зверь. Ее черные волосы были растрепаны, слиплись от пота и крови, а на руках, скрещенных на груди, виднелись ало-синие ссадины — видимо, она пряталась в каком-то узком погребе и ободрала кожу о камни. В ее голосе было больше страха, чем злобы, но легче от этого не становилось. Я видела, как дрожали ее пальцы, сжимающие край разорванной туники.

Я пробормотала извинение и побежала дальше, чувствуя, как саднит горло от быстрого бега. Нужно было взять себя в руки. До дома оставалось всего несколько сотен метров и пара темных переулков. В голове вихрем крутились мысли, и я тщетно пыталась их унять, сосредоточившись на стуке собственного сердца. «Она должна быть жива. Обязана». Но ведь Гримы не трогают стариков, верно? Их высасывать неинтересно, в них слишком мало сока жизни, слишком мало тех самых драгоценных воспоминаний, которыми питаются твари. Значит, бабушка должна быть жива. Должна. Это слово пульсировало в висках, как молитва, как заклинание, способное отогнать зло.

Я пыталась успокоить себя как могла, но беспокойство в груди с каждым шагом только усиливалось, превращаясь в острую, почти физическую боль. Каждая прогулка, каждый поход до торговцев был для меня стрессом и паранойей, что, вернувшись, я не услышу знакомого скрипучего голоса, не увижу плетеную вуаль на ее седых волосах, не почувствую запах сухих трав и старой бумаги, который всегда витал в нашем доме. Бабушка была единственным, что у меня осталось. Единственным якорем в этом мире, где каждый день мог стать последним. Поэтому в считаные секунды до дома я не думала ни о чем, просто переставляла ноги, сжимая в кулаке лямку сумки. Только оказавшись на пороге, задыхаясь, я спросила, как можно громче, срывая голос:

— Бабушка?

Молчание. Только ветер скрипнул ставней где-то наверху. Несколько ударов сердца я простояла в ожидании ответа, но он не последовал. Тишина была хуже любого крика, она была абсолютной, оглушающей. И тогда я вошла внутрь, и дверь за мной захлопнулась с тихим, жалобным стоном.Всё было убрано, стояло на своих местах и не было запаха серы и гари, как оставляли после себя приспешники. Никакого пепла, никаких следов когтей на дверных косяках, никакого липкого черного налета на половицах. Ничего не говорило об их появлении здесь, и это вдохнуло в меня надежду — тонкую, дрожащую, как пламя свечи на сквозняке. Но ненадолго. Я обошла одну комнату, вторую, третью, заглянула в чулан, даже проверила под лестницей, где в детстве пряталась от грозы. Бабушки нигде не было.Я выбежала на заднюю террасу и нашла ее в кресле-качалке, умиротворенно наслаждающуюся пением вернувшихся птиц. Заходящее солнце мягко золотило ее морщинистое лицо, и на мгновение она показалась мне просто спящей — такой же, как в те долгие летние вечера, когда она задремывала с вязанием на коленях.

— Бабушка? — всё вторила я, но старушка никак не отзывалась, лишь продолжала мерно покачиваться, словно в такт какой-то неслышной мелодии.

Я присела возле нее на корточки, положила дрожащие руки на пуховое одеяло, что укрывало ее ноги, и почувствовала, как мои глаза становятся влажными от слез. Одеяло было холодным. Слишком холодным для живого человека. Я сглотнула ком, подкативший к горлу, и заметила, что ее руки, обычно такие деятельные, покоятся на подлокотниках совершенно неподвижно, а вены на них проступают синими нитями. На безымянном пальце тускло блестело простое серебряное кольцо — то самое, что подарил ей дед еще до того, как сгинул в Пустошах.

— Я принесла хлеб, — прошептала я глупо, словно это имело значение. Свежий хлеб, который я выменяла у пекаря на старую бабушкину брошь. Он еще хранил тепло печи, и его запах смешивался с запахом жасмина, доносящимся из сада.

— Серафина... — сухие, потрескавшиеся губы разомкнулись и произнесли мое имя тихо, с хрипотцой, похожей на шелест осенних листьев под ногами. Я вздрогнула.

— Да, бабушка? — я оживленно вскинула подбородок, но что-то внутри меня, какое-то древнее, звериное чутье, подсказывало, что радоваться нечему. Так птицы чувствуют приближение бури задолго до того, как небо затянется тучами.

— Думаю, тебе пора идти. — Ее глаза всё так же оставались закрытыми, а грудь вздымалась еле видимо, через долгие, мучительные паузы. Каждый вдох давался ей с трудом, как будто воздух вокруг стал вдруг плотным и вязким, как смола.

Я вопросительно вскинула бровь, не понимая, или отказываясь понимать.

— Куда? Я ведь только вернулась. Я нужна тебе здесь. Ты слышишь? Я нужна тебе.

— В Пристанище. — Она произнесла это слово так, словно оно было ключом к чему-то великому и древнему. — Помнишь, я говорила тебе о месте, куда отправляются такие, как мы? — Она прокашлялась, и звук этот был сухим и надрывным, как скрежет металла по камню, от чего моё сердце залилось кровью. Она совсем плоха. — Я чувствую, что мое время пришло, а значит, настал твой час. Твой дар уже зреет внутри, и ты должна научиться им управлять.

Холодная, почти невесомая рука легла поверх моих двух, и светлые, выцветшие от времени глаза бабушки наконец открылись. Ее взгляд прошелся по моему лицу, запоминая каждую черту с дотошностью картографа, наносящего на пергамент последний маршрут, а губы дрогнули в слабой, добродушной улыбке. Сейчас она выглядела как никогда плохо. Лоб сморщился глубокими бороздами, веснушки, придававшие ее строгому лицу милый, почти девчоночий вид, теперь исчезли, растворившись в болезненной бледности, а во взгляде читалось только одно — глубокое, всепоглощающее успокоение, какое бывает у людей, стоящих на пороге вечности.

— Ты так похожа на свою мать... Такие же волосы, такая же линия подбородка. Но ты сильнее ее. Гораздо сильнее. Она не смогла справиться со своей ношей, не смогла принять то, что ей было дано, и тьма нашла в ней лазейку. Зато сможешь ты. Я знаю это. — Она по-матерински поглаживала мои руки, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло, такое знакомое и такое прощальное, как последний луч солнца перед закатом. Я резко отвернулась, пытаясь смахнуть слезы, что предательски подкатывали вместе с тугим комом в горле. — Не переживай, луна моя. Иди туда и скажи, что Пинетресс послала тебя. Это имя откроет перед тобой двери. Они примут тебя, вот увидишь. И возьми вот это. — Бабушка медленно, с видимым усилием вытащила белоснежный амулет на тонкой цепочке из потайного кармана своего балахона и вложила его в мою раскрытую ладонь. Металл был ледяным, почти обжигающим, несмотря на теплый вечер. — Возьми его, но никому и никогда не показывай. Даже если тебе покажется, что человеку можно доверять. Обещай мне, Серафина. Поклянись памятью матери.

— Клянусь, — выдохнула я, сжимая кулон в кулаке так сильно, что грани камня впились в кожу. — Что это? — я старалась говорить непринужденно, но голос предательски дрожал, разбиваясь на слоги. Я осмотрела блестящий камень, переливающийся разными оттенками на солнце, словно играя с самим светом. Он завораживал своей красотой, и в то же время от него веяло чем-то необъятным и древним, чем-то, что существовало задолго до появления нашего мира.

— Наша семейная реликвия, луна моя. Она передавалась по женской линии от матери к дочери с тех времен, когда Тени еще не знали разделения на светлых и темных. Ты должна хранить её как зеницу ока, — бабушка закашлялась, с трудом переводя дыхание. Из уголка ее губ потекла тонкая струйка крови, и она поспешно стерла ее тыльной стороной ладони. — А иначе...

Бабушке всё труднее становилось говорить, ей требовалось всё больше времени, чтобы отдышаться. Я видела, как вздымается ее грудь, как ходят ходуном ребра, обтянутые тонкой, пергаментной кожей. Через несколько бесконечно долгих секунд она всё же закончила свою мысль, и голос ее вдруг стал пугающе ясным, лишенным всякой хрипоты:

— Иначе настанут тяжелые времена. Такие, каких не видел даже Фобос. В этом камне — ключ к тому, что способно либо спасти этот мир, либо уничтожить его окончательно. Ты поймешь, когда придет время.

Ее веки снова сомкнулись, а дыхание выровнялось, стало поверхностным, едва заметным. Я так и продолжала сидеть у нее в ногах, слезы беззвучно текли по моим щекам, и я уже не пыталась их остановить. Они капали на одеяло, оставляя на нём темные пятна, похожие на крошечные созвездия.

— Ступай, девочка, — это было последнее, что она сказала мне, прежде чем я на подкашивающихся ногах зашла в дом.

Сквозь негодование и отчаянное нежелание бросать бабушку, я всё же заставила себя двигаться. Я знала, что если остановлюсь хоть на секунду, если дам волю чувствам, то уже никогда не сделаю этот шаг. Я собрала остатки своих вещей в потертый тряпичный рюкзак, который когда-то принадлежал еще моей матери. Я знала, что этот день рано или поздно настанет, поэтому всегда держала несколько вещей наготове — так, на всякий случай. Будто знала, что однажды уйду навсегда. Я закинула в рюкзак пару теплых шерстяных кофт, связанных бабушкой долгими зимними вечерами, сменные штаны, кресало, маленький нож с костяной рукоятью и потрепанный блокнот с записями, которые вела с самого детства, доверяя бумаге то, что не могла сказать вслух. Туда же отправился кожаный мешочек, в который я спрятала амулет, надежно затянув шнурок двойным узлом, чтобы не выронить его по дороге. Сама же я переоделась в более удобную и плотную кофту с глубоким капюшоном, которая также надежно закрывала горло от ветра и посторонних взглядов. Затем сменила тонкие кроссовки на кожаные военные сапоги, привезенные отцом с границы задолго до его смерти. Они были немного велики, но я подложила внутрь войлочные стельки. Да, для августа мой образ был слишком жарким, но зато он хоть как-то поможет мне пережить поход до Пристанища, куда идти мне было не меньше пяти часов через дикие пустоши, овраги и редкие перелески.

Обычно Гримы появлялись в наших краях не чаще нескольких раз в месяц, но вот с Югом дела обстояли иначе. Пристанище представляет собой дом и последнюю крепость для светлых Носителей Теней — Нефилимов, а значит, всегда будет центром атаки для Фобоса. Все твари мечтают притащить хоть одного нефилима в ноги господину, услышать его довольный рык и получить благословение, частицу его силы, искру его Тени. Именно поэтому Пристанище постоянно окружено Гримами, кружащими вдоль границ, словно стервятники, терпеливо ждущие своего часа. Но за последние двадцать лет никто из них не смог пробраться на светлую сторону, и всему виной защитный «купол» — мерцающий, почти невидимый глазу щит, сотканный из чистой энергии Нефилимов, не дающий приспешникам пройти дальше. Говорили, что этот щит подпитывается самой жизненной силой тех, кто живет внутри, и потому каждый нефилим отдает часть себя на его поддержание. И теперь моя цель — дойти до него и, желательно, не умереть по дороге. Не подвести бабушку. Не предать ее последнюю волю.

Я заглянула на террасу прежде, чем навсегда покинуть свой дом. Бабушка всё так же сидела в кресле, легкие порывы вечернего ветра развивали ее поредевшие седые волосы. Она больше не двигалась, и выражение величавого покоя застыло на ее лице. Я не стала проверять, дышит ли она. Я знала ответ.Со скрежетом зубов я отвернулась и направилась в сторону выхода. Никогда не могла терпеть долгие прощания и понимала: если обниму ее сейчас, то уже никогда не смогу отпустить. Останусь здесь и сгину вместе с ней, когда вернутся Гримы, а они вернутся, в этом сомнений не было.

Возле покосившихся ворот, увитых диким плющом, я остановилась, оглянулась на наш старенький дом, и воспоминания нахлынули на меня удушающей волной. Перед глазами друг за другом пробегали картинки: вот мама первый раз показывает мне наш сад, минуя бабушкины ворчания о том, что я ещё слишком мала для того, чтобы выходить за порог. Ее смех, звонкий, как колокольчик. Потом бабушкин первый серьезный рассказ о тенях, их дарах и Фобосе, полный тайн и недосказанности, когда я сидела у ее ног перед камином и смотрела, как тени пляшут на стенах. А дальше картинка стала черно-белой, и я увидела обездвиженное тело матери на деревянном крыльце, и лужу, растекающуюся из-под нее, темную и блестящую в свете луны.

По моему телу пробежала дрожь, но внутри начал бушевать огонь. Гнев уже давно занял место страха, ведь в нем было куда больше смысла и сил. Ярость заставляла переставлять ноги, когда всё остальное отказывалось слушаться. Я — не моя мать. Я не сдамся.

Я закинула вторую лямку сумки на плечо, затянула потуже, надела капюшон и вышла из дома с первыми уходящими лучами солнца. Где-то вдалеке прокричала одинокая птица — предвестница ночи.Идти на Юг в наступление темноты было равносильно смертному приговору. Но именно в полночь нефилимы выходят в патруль и осматривают границы своей территории в попытках предотвратить набеги. Это был мой единственный шанс быть найденной и... спасенной. Если, конечно, они не примут меня за врага и не убьют на месте.Я сглотнула образовавшийся в горле ком горечи и пошла туда, где теперь смогу найти свое пристанище.Хоть я и не была хрупкой и маленькой девочкой, первые два часа дороги, под всё ещё палящим небом, мне дались тяжело. Воздух был густым от жары и пыли, и каждый вдох давался с трудом. Я то и дело оборачивалась, озиралась по сторонам, вздрагивая от каждого шороха, боясь увидеть красный подсвечивающийся взгляд или, еще хуже, ощутить ледяное касание когтей на своей коже. Один раз мне почудилось, что в кустах что-то шевелится, и я замерла на целую минуту, прижав руку к груди, где под кофтой лежал амулет. Но это оказался всего лишь дикий кролик, метнувшийся прочь. За всё время я не встретила ни одного Грима. Эта тишина пугала сильнее. Несколько полуразрушенных поселений, через которые я проходила, подсказали, что я движусь в правильном направлении, но все редкие встречные как-то странно на меня косились. Словно решали, можно ли мне помогать, или лучше притвориться мертвыми. Одна старуха, сидевшая на пороге развалюхи, перекрестила меня и сплюнула через левое плечо, пробормотав что-то про «белые волосы — дурной знак».

Ещё через пару часов, когда ноги уже налились свинцовой усталостью, я наконец-то наткнулась на Ашваатха — священное дерево нефилимов, которое внешне напоминает обычную иву, но имеет темно-синие, светящиеся изнутри соцветия, свисающие с веток, словно гроздья звезд. Я принюхалась и уловила мягкий запах шалфея вперемешку с медом. На моем лице сама собой заиграла улыбка — первая за весь этот бесконечный день. Это дерево было знаком.

До границ Пристанища осталось совсем немного, и я вот-вот ее переступлю, поэтому нужно идти как можно аккуратнее. То, что я не встретила тварей, было чудом, никак по-другому это назвать нельзя. Бабушка говорила, что чудеса случаются только с теми, кто в них верит. Я верила.

Я пробиралась сквозь очередные колючие кустарники, цепляющиеся за одежду и царапающие руки, когда справа послышался шум. Я остановилась, затаила дыхание и прислушалась. Я смогла разобрать рокот грубых голосов и звонкий, заливистый лай собак. Они были не больше чем в ста метрах от меня, и моё сердце принялось ускоренно биться о ребра, отдаваясь глухим набатом в ушах.

Если это разбойники, то мне явно лучше избежать встречи с ними, спрятавшись в овраге и переждав. Но если это Носители...

Я начала пробираться на звуки голосов, осторожно ступая, чтобы не хрустнула ни одна ветка, и через завесу из больших деревьев увидела нефилимов. Они стояли во всей своей красе — высокорослые, широкоплечие, одетые в золотые доспехи, отливающие лунным светом. Их фигуры, подсвеченные магическими огнями, казались высеченными из камня. Я не видела их раньше, но по бабушкиным рассказам знала — это воины, сражающиеся по доблести, а не по приказу. Каждый из них носил на себе отличительные знаки: у одного на плече сияла эмблема в виде распростертых крыльев, у другого на шлеме красовался полумесяц.Один из них стоял, упираясь бронированным сапогом в обездвиженное тело на земле, облаченное во все черное. Грим. Он еще дергался, пытаясь вырваться, но воин держал его крепко. Издали мне было тяжело расслышать слова, но на лице одного из Носителей исказилась ярость, и он молниеносно перерезал падшему горло изогнутым кинжалом. Оттуда полилась черная, густая жидкость, дымящаяся на воздухе, и тело с шипением растворилось в земле, оставив после себя только облачко смрадного тумана, который быстро развеял ветер. Собаки, огромные лохматые псы, залаяли еще громче, почуяв кровь.Теперь был мой черед. Я глубоко вздохнула, собирая остатки мужества, и аккуратно направилась в их сторону. Лай собак тут же поднялся еще выше, когда они учуяли чужака, и обе гончие, оскалив клыки, ринулись в мою сторону. Я инстинктивно отшатнулась, но остановилась, не желая показывать страх. Как вдруг резко, словно из ниоткуда, сзади меня кто-то зажал локтем в районе шеи, а другой рукой грубо завел мои руки за спину, не давая мне и шанса пошевелиться. Я почувствовала жар его тела и запах металла и кожи.

Я хотела закричать, но томный, пробирающий до костей голос прошептал мне на ухо, и от его дыхания у меня по коже побежали мурашки:

— Что ты тут забыла? Одна из подсыльных Фобоса? Отвечай быстро, пока я не свернул тебе шею. — Рука на моей гортани сжалась сильнее, перекрывая воздух, из-за чего мне пришлось ответить сиплым, сдавленным хрипом.

— Нет... Я ищу Пристанище. Меня послала Пинетресс.

Наконец на нас обратили внимание другие Носители и направились в нашу сторону, раздвигая ветви деревьев. Тот, что держал меня, чуть ослабил хватку, давая мне возможность дышать, но рука так и оставалась на месте, готовая в любую секунду сломать мне хребет, пока ко мне шел один из тененосцев.На вид он был самым взрослым из всех трех, что я видела перед собой, и, видимо, их главным. На его груди, прямо поверх нагрудника, отсвечивали лунным светом семь идеально гладких клинков с резными ручками — знак мастера-мечника. Лицо его пересекал тонкий шрам, идущий от левого виска к подбородку, но он не уродовал его, а придавал мужественности.Он наклонился так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и уверенно заговорил, чеканя каждое слово:

— Что здесь делает столь юное дитя, да ещё и в такое время, когда даже опытные воины не рискуют выходить за стены? — Мужчина пытался выглядеть дружелюбно, но в его холодном, изучающем взгляде читались агрессия и презрение. Он улыбался одними губами, но глаза оставались цепкими и опасными, как у змеи, готовой к броску.

Человек, что удерживал меня, тут же отошел, резко разжав руки, и встал напротив, заглядывая в мое лицо. Теперь я могла его рассмотреть: молодой, светловолосый, с веснушками на переносице и искренним удивлением во взгляде. Он явно не подозревал, что я могу быть младше того возраста, с которого положено здесь находиться. — Я думал, это шпионка, — пробормотал он в свое оправдание.

— Здравствуйте, сэр, — я заставила свой голос звучать твердо, хотя колени предательски дрожали. — Я пришла в Пристанище. Моя бабушка просила передать, что Пинетресс послала меня.

Голубые глаза главного, подсвечивающиеся в ночи внутренним светом, на миг загорелись интересом, словно искры вспыхнули в глубине зрачков. Четкая коричневая бровь взмыла вверх от удивления, а затем мужчина согласно кивнул подбородком, и на его лице промелькнуло что-то похожее на узнавание.

— И как я сразу не догадался. У тебя её глаза. И ее белые волосы, хоть и спрятанные под капюшоном. — Он сделал паузу, размышляя. — Пинетресс была великой женщиной. Мы чтим ее память.

Он протянул руку к пряди моих белоснежных волос, выбившейся из-под капюшона, едва коснувшись, словно проверяя, настоящие ли они. От этого движения внизу живота затянулся неприятный холодный узел, но я не дернулась с места. Я не покажу им страх. Я — внучка Пинетресс, и они должны это увидеть.

— Так вы отведете меня туда? — мой голос звучал именно так, как я того хотела — уверенно, с легким вызовом, который должен был скрыть дрожь.

— Разумеется. — Он жестом подозвал к себе светловолосого парня, того самого, что держал меня, и обратился к нему тоном, не терпящим возражений. — Леон, отведи девочку к Цирриусу, он разберется, что с ней делать. И будь повежливее, она не враг.

Тот послушно кивнул, но в его глазах промелькнуло недовольство — видимо, перспектива тащиться через лес с незнакомкой его не прельщала. Он указал мне на рощу, вдали которой был виден еле заметный теплый огонек, мерцающий, как маяк.

— Пошли, — бросил он, и да, он точно был моложе своего командира, это было понятно даже по голосу, полному плохо скрываемого превосходства и юношеской бравады.

Я ещё раз оглядела нефилимов, которые уже о чем-то советовались вполголоса, склонившись друг к другу, и мой взгляд зацепился на одном, что стоял поодаль, скрестив руки на груди. Он не участвовал в разговоре. Его черные, как Северный туман, волосы блестели в лунном свете, слегка развееваясь на ветру. Глаза и лицо не отражали никаких эмоций, кроме глубокого, почти хищного интереса, но при этом он выглядел скучающим, словно для него это всё было слишком обыденным. Темные брови почти сомкнулись на переносице, а челюсть была сильно сжата, отчего на скулах играли желваки. Он вроде бы смотрел на меня, но при этом как бы и не видел, смотрел сквозь, словно читая что-то, начертанное в воздухе за моей спиной. В его позе была кошачья, ленивая грация, и я вдруг поняла, что он, пожалуй, самый опасный из всех. Не потому, что он что-то делал, а потому, что не делал ничего.

— Ну же! — мой сопровождающий отошел уже на несколько десятков метров, прежде чем я направилась в его сторону, с трудом оторвав взгляд от черноволосого нефилима. — Нам идти минут... — Он брезгливо меня осмотрел, оценивая мой потрепанный вид, задержался взглядом на стоптанных сапогах. — Тридцать с твоим-то шагом, поэтому давай проведем их в тишине. Терпеть не могу болтовню. И не вздумай отставать, я не собираюсь тебя ждать.

Я молча кивнула, поправила лямку рюкзака и пошла за ним, ступая след в след по мягкому лесному мху. У меня было столько вопросов, но мне ясно дали понять: новичкам здесь не рады. Пристанище встретило меня холодом ночи, запахом крови и обещанием новой жизни. И я была готова за эту жизнь бороться.