Глава 38. Сердечные и денежные напасти Трихтера

На следующий день, в десять часов утра, Самуил вошел в гейдельбергскую гостиницу Ворона и осведомился, дома ли Трихтер.После утвердительного ответа слуги, к которому он обратился с вопросом, он поднялся в комнату своего любимого фукса.Трихтер выказал большую радость и непомерную гордость по поводу прихода его сеньора. Он даже выронил из рук огромнейшую трубку, которую курил.Прошел год со времени нашей с ним встречи, за это время приятель Трихтер успел значительно разрумяниться. Его физиономия как будто постаралась сохранить благородный оттенок кожи, получившийся от поглощенного им вина в памятный день дуэли. Его щеки и лоб изображали сплошную маску. Что же касается носа его, то он представлял такое прихотливое сочетание всех цветов радуги, которое можно найти только в описании бессмертным Шекспиром носа его Бардольфа. Подобно этому последнему носу, нос Трихтера светился, как рубин, и, по всей вероятности, позволял своему господину ночью экономить на свечах.— Мой сеньор пришел ко мне! — вскричал Трихтер. — О! Позволь мне, ради бога, сходить за Фрессванстом!— А зачем? — удивился Самуил.— Чтобы поделиться с ним честью, которую оказывает мне мне твое посещение.— Невозможно! У меня есть к тебе серьезное дело.— Тем более! Фрессванст мой закадычный друг-собутыльник, поверенный моих самых задушевных тайн, и я ничего не делаю без его участия.— Говорят же тебе — нельзя! Мне надо, чтобы мы были одни. Подай мне трубку, станем курить и разговаривать.— Выбирай любую.И он указал на огромный ряд трубок висевших вдоль стены в порядке размеров.Самуил выбрал самую большую, набил ее и закурил. Во время этой процедуры он спросил Трихтера:— Скажи, пожалуйста, с каких пор у тебя явилась такая привязанность к Фрессвансту?Со времени нашей дуэли, — отвечал Трихтер. — Я люблю его, как побежденного врага. Он олицетворение моей победы, которая постоянно сопутствует мне, с которой я всюду являюсь рука об руку. К тому же, он, правду сказать, добродушнейшее существо на всем земном шаре. Он вовсе не завидует моим преимуществам перед ним, скорее он злится на Дормагена. Он прямо презирает его из-за того, что Дормаген не дал ему выпить тогда две капли предлагаемого тобою средства. Он говорит, что ты спас мою честь, а Дормаген спас ему только жизнь. Он этого никогда ему не простит. Тебя же он глубоко уважает. Он даже завидует тому, что я твой фукс. Он не пожелал после всего этого оставаться фуксом Дормагена. И так как не мог уже сделаться твоим фуксом, то подружился со мной, и мы стали неразлучными. Теперь мы с ним сделались фуксами-собутыльниками. Мы ведем самый восхитительный образ жизни. Мы проводим целые дни напролет, выражая свое взаимное расположение забавными вызовами друг друга на винные поединки. Кстати, это нам служит и упражнением на случай дуэли.— Мне кажется, что вы уже наупражнялись в достаточной степени! — сказал Самуил, выпуская клуб дыма.— О! Это еще что!.. С тех пор мы сделали такие успехи, что ты удивишься. Поверь моему честному слову!— Я верю твоему сизому носу. Но послушай, такие беспрерывные возлияния порядком истощают ваши кошельки?— Увы! — жалобно промолвил Трихтер. — В том-то и есть горе, что параллельно с опустошением бутылок идет и опустошение карманов. За три первых месяца мы влезли в неоплатные долги. Но мы теперь уже давно перестали одалживать.— Каким образом?— Да потому, что нам нигде уже не верят больше ни на грош. А кроме того, мы теперь устроились так, что можем пить сколько угодно, и это нам не стоит ни единого пфеннига.— Ого! — отозвался Самуил недоверчиво.— Тебе это кажется невероятным? Так слушай. Вот тебе наша тактика в двух словах: мы спорим. Так как мы выигрываем все пари, то зрители и платят расходы. Но и этот благородный ресурс может в конце концов иссякнуть. Увы! Мы слишком сильны! Мало кто решается уже тягаться с нами. Нас боятся. Несчастные мы создания! Все поражаются, глядя, как мы пьем. И я заранее предчувствую, что настанет тот печальный день, когда уже не найдется ни единой души, которая бы держала за нас пари. Я просто придумать не могу, как и где мы тогда будем пить?И Трихтер печально прибавил:— А мне так необходимо пить!— Так ты очень любишь вино? — спросил Самуил.— Не само вино, а то забвение, которое оно несет с собой.— А что же ты стараешься забыть? Свои долги, что ли?— Нет, свои поступки, — возразил Трихтер, скорчив отчаянную гримасу. — Ах! Я такая гадина! У меня есть мать, она живет в Страсбурге, мне бы надо работать, чтобы помогать ей. А вместо этого я все время сижу у нее на шее. Подлец я, вот что! Кто должен был кормить ее после смерти отца? Ведь я, правда? Ну а я, мерзавец, подумал про себя, что у меня есть еще дядя, брат моей матери, поручик в армии Наполеона, и вот он-то и кормит ее. А потом, два года тому назад, он был убит. Тогда уж у меня все предлоги были исчерпаны, и я сказал себе: «Ну, теперь, прохвост, наступила уж твоя очередь кормить мать!» Но, к несчастью, дядя оставил нам маленькое наследство. И вот я вместо того, чтобы высылать матери деньги, сам еще стал просить у нее. Я все откладывал свои добрые намерения. Наследство было маленькое и растаяло очень скоро, тем более, что я почти все пропил, так что не осталось ни крошки, ни капли. Вот видишь теперь, какой я отъявленный негодяй! Я говорю тебе все это, чтобы объяснить причину моего беспросыпного пьянства: я пью, чтобы забыться. Я вовсе не желаю, чтобы ты меня считал скотиной, какой-то мерзкой губкой, винным насосом. Я просто-напросто жалкая тварь!— Однако, — сказал Самуил, — каким же образом ты думаешь выпутаться из всего этого?— Не знаю, ничего не знаю. Как сумею, так и выпутаюсь. Я готов на все. Ах! Чтобы достать матери кусок хлеба, я готов расстаться с жизнью, если это понадобится, и умру с радостью.— Ты говоришь это серьезно? — спросил задумчиво Самуил.— Очень серьезно.— Это иногда недурно знать, — продолжал Самуил, — я буду помнить твои слова. Но прежде чем дойти до такой крайности, почему ты не обратишься к Наполеону, раз брат твоей матери был убит в то время, когда служил в его армии? Он обладает похвальным качеством всех великих людей, т. е. умеет награждать тех, кто у него служит. Он, может быть, назначил бы твоей матери пенсию, или дал бы какое-нибудь место, чтобы у нее было чем прожить.Трихтер гордо поднял голову.— Я немец, разве я могу обращаться с какой бы то ни было просьбой к тирану Германии?— Ты немец, это прекрасно, но мне помнится, что ты мне говорил, будто твоя мать — француженка?— Она действительно француженка.— В таком случае твои мучения совести несколько преувеличены. Мы после поговорим еще об этом. А пока самая настоятельная забота должна состоять в том, чтобы заплатить твои долги.— Ах, я давно отказался от этой несбыточной мечты!— Никогда ни от чего не следует отказываться. Как раз по этому поводу я и пришел поговорить с тобой. Который из твоих кредиторов самый свирепый?— Ты и представить себе не можешь кто? Ведь это не трактирщик, — отвечал Трихтер. — Трактирщики, те уважают меня, берегут, стараются привлечь к себе, как редкого и удивительного питуха, как трудно достижимый идеал, как потребителя вина, достойного всеобщего поклонения. От моих состязаний они имеют колоссальный барыш, кроме того, вполне естественно, что у меня является масса подражателей. Я создал целую школу пьянства. Не говоря уже о том, какой фурор производит в винном погребе одно только мое присутствие, я служу им приманкой, украшением, роскошью! Один антрепренер по устройству танцевальных вечеров предлагал мне платить по тридцати гульденов в неделю с условием, чтобы я позволил ему напечатать в афишах объявление:

СЕГОДНЯ ТРИХТЕР ПЬЕТ.

Гордость моя не позволила мне принять предложение, но, в сущности, я был польщен. Нет, нет меня преследуют совсем не трактирщики. Самый беспощадный кредитор, это Мюльдорф.— Портной?— Он самый. Под тем предлогом, что он уже одевает меня семь лет, а я не заплатил ему еще и за первую пару, этот подлец изводит меня. Первые шесть лет я поступал следующим образом: он, бывало, принесет мне счет, а я, вместо уплаты, заказываю ему тотчас же новый костюм. В последний же год он окончательно отказался одевать меня. Мало того, он нахально преследует меня. Третьего дня я шел мимо его лавки, мерзавец выскочил на улицу и начал выговаривать при всех, что платье, надетое на мне не мое, а его, потому что я за него не заплатил, и даже занес было руку, как бы намереваясь схватить меня за шиворот.— Неужели он позволил себе так забыться перед студентом? Разве он не знает о привилегиях университета?— Будь покоен, — сказал Трихтер. — Я так внушительно посмотрел на него, что он живо поджал хвост. Я ему прощаю. Я понимаю ярость этого сангвинического буржуя, который приходит в отчаяние от долгого ожидания уплаты круглой суммы и от неимения возможности даже подать в суд, благодаря существующим университетским законам, запрещающим филистерам оказывать нам кредит. К тому же он не осуществил все-таки своего намерения.— Однако, он все-таки сделал жест! — вступился Самуил. — Он непременно должен быть наказан!— Да следовало бы, разумеется, но...— Что но?... Я ему выношу такой приговор: выдать тебе расписку в погашении твоего долга, продолжать шить на тебя, и, кроме того, для удовлетворения тебя уплатить тебе крупную сумму. Идет?— Еще бы! Превосходная штука! Но ты на смех говоришь все это?— А вот увидишь? Дай-ка мне все, что нужно для письма. Трихтер сконфузился и почесал у себя в затылке.— Ну давай же, скорей! — настаивал Самуил.— Да вот видишь ли в чем дело, — сказал Трихтер, — у меня нет ни чернил, ни бумаги.— Так позвони. Все это, наверное, найдется в гостинице.— Не знаю, ведь это студенческая гостиница. Я, впрочем, никогда не спрашивал ничего этого.На звонок Трихтера явился мальчик и сбегал за необходимыми предметами.— Подожди немного, — остановил мальчика Самуил. Он написал:«Любезный господин Мюльдорф.

Некий друг ваш предупреждает вас о том, что ваш должник, Трихтер, только что получил от матери пятьсот гульденов».— Ты пишешь Мюльдорфу? — спросил Трихтер.— Ему самому.— А что ты пишешь ему?— Предисловие или, так сказать, вступление к комедии или драме.— Вот как! — сказал Трихтер, не понимая еще, в чем дело.Самуил заклеил письмо, написал адрес и дал письмо мальчику.— Отдайте письмо первому встречному мальчугану, а также и эту монету за комиссию, он передаст письмо, не говоря от кого оно.Мальчик ушел.— А ты, Трихтер, отправляйся сию же минуту к Мюльдорфу, — продолжал Самуил.— Зачем?— Заказать себе полную обмундировку.— Так ведь он спросит у меня денег!— Очевидно, спросит! А ты тогда пошлешь его к черту.— Гм! Он, чего доброго, не на шутку рассердится, если я приду к нему дразнить его.— А ты обругаешь его, выведешь из себя.— Но...— Это что еще за новости? — заговорил строгим тоном Самуил. — С каких это пор подчиненный фукс позволяет себе противоречить своему сеньору? Я руковожу тобой, следовательно, тебе нечего смотреть самому: за тебя смотрят мои глаза. Ступай к Мюльдорфу, веди себя там очень бесцеремонно и грубо и моли бога, чтобы Мюльдорф на этот раз, действительно, вцепился тебе в загривок.— Так неужели мне так и снести подобное оскорбление? — спросил обиженный Трихтер.— Нет! На этот счет ты волен поступать с ним, как тебе заблагорассудится! — сказал Самуил. — Я даю тебе полную свободу действий.— В таком случае, это прекрасно! — воскликнул победоносный Трихтер.— Захвати же трость с собой!— Еще бы, разумеется!Трихтер взял трость и стремительно вышел из комнаты.— Вот каким образом начинаются все большие войны! — сказал сам себе Самуил. — И всегда из-за женщины! Христина будет довольна.