Эпилог

Каменато закончил очередное граффити и торчал на ближайшей крыше, разглядывая звезды. В Миддл-Тауне, за вывесками и рекламными голограммами, звезд никогда не было видно, но сегодня ночь стояла удивительная, почти по-летнему теплая и безоблачная. Вороны кружили над ним и перебрасывались редким карканьем. Откуда-то издалека доносилась легкая мелодия, может, из кафе или чьей-то машины. Почувствовав знакомый цветочный аромат, Каменато встрепенулся и сел. Он не ошибся, на парапете крыши стояла Атсуко и так же, как и он совсем недавно, разглядывала звезды. Значит, ее время пришло, и он должен ее отпустить. Цвет ее волос на этот раз был природным, черные локоны развевались на ветру.

— Ты мог бы исполнить мою просьбу? — тихо спросила она.

— Какую?

— Не забывать меня.

Каменато боялся встать и подойти, такой призрачной она была, невесомой, словно голограмма. Еще немного — и, казалось, ее унесет ветер.

— Я не забуду, — пообещал он.

Она обернулась, ее глаза сияли неестественным блеском.

— И я буду помнить тебя, Казу, — с улыбкой сказала она. — Художника, который видит прошлое.

— Значит, Кэрри проснулась? — спросил он.

— В отличие от меня, ее время не пришло, — ответила Атсуко. — Она нужна здесь. А я уже засиделась.

— Спасибо, что пришла ко мне еще раз, — произнес Каменато.

— Прощай.

Она улыбнулась в последний раз. Взмахнув руками, подпрыгнула и красной лентой устремилась ввысь, растаяв в ночном небе.

— Прощай, — сказал в ответ Каменато, хотя знал, что она уже не услышит его.

На этот раз не было пробуждения и ощущения сна, он так и остался на крыше, смотрел на небо. И даже вороны, притихнув, не нарушали покой.

Его первая выставка в Миддл-Тауне ровно через год после всех событий была посвящена портретам и имела оглушительный успех. На самой большой картине, висевшей в начале галереи и открывающей выставку, был портрет рыжей девочки в школьной форме, она улыбалась и махала рукой, то ли прощаясь, то ли приветствуя. Картина называлась «Не забывай меня».

Но даже после того, как картины Каменато стали продаваться, в том числе и в ресторане-галерее Широтани Юу, он продолжал иногда рисовать граффити на стенах. От этой привычки он так и не смог избавиться.

***

Проезжая по улицам Миддл-Тауна, Джин заметил яркое пятно в узком переулке и остановил машину, припарковавшись неподалеку. Он уже давно научился выхватывать взглядом то, чего раньше старался не замечать. Граффити.

Он вышел из машины и, оказавшись в переулке с изрисованной стеной, улыбнулся. Да, этот стиль было сложно не узнать. Известный художник, а все продолжает нарушать закон.

На рисунке была изображена девочка, какой-то человек уводил ее за руку, а на переднем плане остался лежать красный башмачок. Судя по окружающей обстановке, это было в Гетто, граффитист явно пытался передать как можно больше деталей. Джин достал телефон и сделал несколько снимков. Он вел это дело с пропавшими детьми, и подсказка ему бы не помешала. Возможно, удастся спасти ребенка, если он еще жив.

Улыбнувшись стене, словно художник мог увидеть его реакцию, он махнул ей рукой и пошел обратно к машине.

С тех пор, как он остался единственным представителем семьи Ишикава прошел год. За это время он так и не сумел найти тело отца, самозванец хорошо позаботился об этом. Пользуясь своим положением, Джину пришлось подсуетиться, чтобы отца официально признали погибшим. Он так же публично принес извинения за видео, в котором намекал на связь отца с несовершеннолетними, признав, что, возможно, поспешил с выводами под влиянием эмоций, и настоящих доказательств у него нет. Ему не очень-то поверили, и до сих пор об отце ходили самые разные слухи. Никто так и не узнал, что его место шестнадцать лет занимал самозванец. Но Джин уже не стремился донести до всех правду, ведь эта ниточка могла привести к наличию таких же необычных людей, что принесло бы неприятности клубным. А этого Джин не хотел.

Теперь Джин занимался тем, что консультировал новых членов Совета по самым разным вопросам. Откровенно говоря, кресло члена Совета оставалось за ним, но он предпочитал быть более свободным в своих передвижениях и продолжал пользоваться формулировкой «консультант», чтобы не являться на каждое собрание и не участвовать в совсем уж политических вопросах, лишенных практического смысла. С тех пор, как он занял эту должность, они смогли многое поменять в порядках Хашигеро. С его подачи браслеты стали выглядеть одинаково — никаких отличий вроде золотого и серебряного теперь не было, вся информация содержалась внутри чипа и только по нему можно было узнать, откуда владелец и куда он мог проходить. Конечно, от случайных убийств ради чужой личности и пропуска это не сильно спасало, но по крайней мере различия в социальном статусе не так бросались в глаза, как раньше. Теперь школы Миддл-Тауна были открыты и для детей из Гетто, а условия на заводах и фабриках стали более щадящими.

Джин понимал, что работы еще много и систему, которая существовала в Хашигеро веками, так просто, за один день, не изменить, но даже то, что они уже сделали для города, было огромным шагом вперед.

Он организовал независимую комиссию и устроил так, чтобы в полиции проводили регулярные проверки, выявляя недобросовестное ведение расследований. Джин сам занимался некоторыми, особо интересными, по его мнению, делами, используя все возможности полицейской базы, к которой теперь имел неограниченный доступ. Он предпочитал не появляться там лично, скрываясь под маской инспектора, называясь вымышленным именем. Ему нравилось быть независимым и не отвлекаться на бюрократические дела, какие неизбежно навалились бы на него, будь он официальным начальником полиции. Состояние семьи Ишикава позволяло ему не думать о деньгах и заниматься только тем, чем он хотел. Сейчас это было дело о похищении детей, и он уже неплохо продвинулся в нем, рассчитывая уже завтра выследить больного ублюдка.

Джин вернулся в квартиру и стал копаться в бумагах и отчетах, собранных для него оперативниками. Практически сразу, как он стал единственным главой семейного бизнеса, работающего и без его участия, Джин продал особняк в Элите и остался в своей квартире в Миддл-Тауне.

Он оторвался от бумаг и рассеянно взглянул на стену. Она уже давно не была белой, ее украшал рисунок города с высоты птичьего полета. Всякий раз, когда у Джина возникали трудности с очередной головоломкой, этот рисунок помогал ему сосредоточиться и увидеть ситуацию со стороны. Вот и сейчас, стоило лишь взглянуть, как его осенила идея, и он тут же взялся за телефон, вызывая подмогу. Похоже, он понял, где держали похищенную девочку.

Схватив куртку, Джин сорвался с места, но всего на мгновение задержался в дверях.

— Все-таки хорошо, что это не портрет, — рассеянно заметил он и выбежал из квартиры.

Хорошо, что не все слова воплощаются в жизнь.

***

Юу сидел перед экраном и слушал управляющего. Новое заведение по его концепту приносило не столько прибыли, сколько он планировал, но времени прошло еще слишком мало и, возможно, если они сменят стратегию, внесут новые пункты в меню и программу живых выступлений, смогут отбить затраты и удвоить прибыль. Он дал указания, принял отчеты и резюме новых сотрудников.

— Ах да, завтра придет художник, он будет оформлять стены, дизайн проекта я отправил, организуйте ему рабочее место и ту оплату, которую он назовет, — Юу принял ответ управляющего и отключился. Все помещения его заведений оформлял только один художник — Каменато, идеи которого еще ни разу не подводили Юу. Он рисовал и семейный портрет, который теперь украшал гостиную.

Юу встал с кресла, потянулся, взъерошив волосы. Работать удаленно оказалось не так уж и плохо, хотя на особенно важные встречи все равно приходилось ездить лично. Прошел уже год, и Юу смог не только открыть свое дело, несколько заведений разной направленности: от ресторана и галереи до клуба и маленького уютного бара, но и вернуть средства, которые взял у отца. Теперь он совсем не зависел ни от отцовского состояния, ни от его бизнеса. Конечно, Юу не получал столько прибыли, сколько корпорация Широтани, но его это вполне устраивало.

Он прошелся по комнате и выскользнул в сад. Этот дом он подарил Кэрри, посчитав, что здесь, в тишине и покое, ей будет проще залечить свои раны. И хотя он твердо обещал себе, что вернет ей улыбку, в действительно это оказалось непросто. Первое время она каждую ночь просыпалась от кошмаров. Это было трудное время, и порой Юу казалось, что она никогда не сможет оправиться. Однако собственное отчаяние он старался не показывать и однажды увидел в окно, как Кэрри копалась в саду. Она выдергивала длинную траву голыми руками, не применяя своих способностей, и, хотя трава резала руки и не желала сдаваться, Кэрри снова и снова бралась за нее. Она плакала, но это были не те слезы, которые душили ее среди ночи, это были слезы ярости и упрямого желания справиться. В тот раз Юу не стал подходить к ней и успокаивать, дав ей выплеснуть эмоции. С того дня она понемногу стала приходить в себя, хотя шрамы, оставленные в душе, вряд ли когда-нибудь смогут исчезнуть окончательно.

Стараниями Кэрри с каждым днем их сад приобретал более ухоженный вид, она так и не позволила Юу нанять садовника. Два раза в неделю к ним приходила горничная, а с ребенком Кэрри помогала няня, которая тоже была приходящей. Хотя они и жили в Элите, их быт сильно отличался от того, к чему привыкли все элитные семьи. Юу работал удаленно и старался не уезжать надолго из дома, и это тоже не походило на типичный распорядок дня элитного отца семейства.

Он прошелся по саду, ему все еще нравилось сидеть у пруда и смотреть на водную гладь. Скажи ему кто пару лет назад, что он станет жить в этом доме, он бы рассмеялся. Порой желания исполнялись самым странным образом.

Юу вернулся в дом и прошел в спальню. Там, на широкой кровати, мирно спала Кэрри и малышка Рина, их дочка. Легкий пушок каштановых волос малышки уже слегка завивался, как у мамы, а вот светло-карие глаза она точно унаследовала от Юу. Он так и замер в дверях, не в силах оторвать взгляда от этой идиллической картины. Сейчас ему было сложно даже представить, что когда-то он стоял перед выбором, что мог отказаться от этого и жить в Элите с нелюбимой женщиной, работая на компанию отца. Вся его прошлая жизнь казалась теперь искусственной, лишенной всякого смысла, будто он и не жил вовсе.

Мимо него проследовала кошка, запрыгнув на кровать, она устроилась рядом с Кэрри, беззастенчиво положив голову на ее руку. Юу улыбнулся. Даже кошка теперь была частью его семьи, и он ни на что бы ее не променял. Он снял пиджак, бросив на спинку стула, и тоже прошел в комнату и осторожно лег рядом, убрав с лица Кэрри упавшую на глаза прядь волос.

Их жизнь сложилась не так, как они ожидали, но ради таких вот моментов стоило рискнуть и отказаться от лишней шелухи. Отказаться от всего. Юу ни о чем не жалел, даже когда было сложно и больно. И даже если бы время повернулось вспять, и он оказался в прошлом, он снова выбрал бы ее и прошел весь этот путь заново.

***

Они стояли вокруг горящего здания и молчали, ночную тишину прерывал только треск огня, его отсветы плясали на бледных лицах. Клуб горел и все они — его участники — знали, что вместе с клубом сгорала важная часть их собственной жизни. Здесь они могли быть собой, могли не скрывать своих талантов. Теперь такого места больше не будет и неизвестно, сможет ли что-то другое заменить им клуб. Не старый дом в Гетто, а то, что это место собой символизировало.

Цепочки с язычком пламени на волнах они сохранили и, возможно, в будущем еще смогут найти по ним своих.

На Кэрри в эту ночь тоже была старая цепочка, она машинально коснулась ее рукой, сжала в кулаке. Ее глаза были сухи, а лицо бесстрастно. Просто пришло время прощаться и каждому идти своей дорогой. Сейчас ее приоритеты поменялись, у нее появилась настоящая семья, и теперь это было самым важным.

Уходя, Кенджи сказал ей, что их таланты опасны, что ими могут воспользоваться. И он оказался прав. Решение о закрытии клуба приняла Кэрри, по бумагам он принадлежал ей, и никто не удивился, увидев ее однажды на пороге. Они поняли ее с полуслова, они были ее семьей, коллегами и друзьями, знали о ней больше, чем кто-либо. Может быть, не все были согласны, но все покорно приняли эту новость. Лили положила руку ей на плечо, Томо зажег пальцами огонь.

И вот он пылал перед ними — яркий ритуальный огонь, пожирающий их прошлое, их надежды и единственный постоянный дом, в который они возвращались.

Того, что произошло на площади Миддл-Тауна, больше не должно повториться. Так сказала Кэрри, и никто не смог ей возразить.

Когда от дома ничего не осталось, кроме обугленного остова, они так же молча обнялись между собой и разошлись. Теперь у каждого из них был свой путь.

Кэрри прошла несколько кварталов и села в припаркованную машину Юу. Только оказавшись внутри, она выдохнула, но говорить ничего не хотелось. Не могла она говорить об этом, любые слова казались глупой пародией на ее чувства. Большая часть ее жизни прошла с этими людьми, в этом месте. Да и с Юу они познакомились именно здесь. Никогда еще она не сжигала мосты так основательно.

Юу, ждавший все это время в машине, сжал ее ладонь. Она взглянула на него, а он только кивнул, поддерживая ее решение. У них был очень сложный год. Время, когда Кэрри кричала во сне и каждую ночь просыпалась от кошмаров. Она словно потеряла себя в руинах Миддл-Тауна и никак не могла найти. Выпущенная на волю сила тоже была частью ее, не лучшей, но неотъемлемой. Она подавляла ее, но так и не смогла окончательно смириться с этой своей частью. Разрушительной, бескомпромиссной. Иногда она слышала в своей голове слова Сао, вкрадчиво звучащие в ночной темноте: «освободи своих демонов и тебе станет легче». Он был прав, ей стало легче хотя бы оттого, что она больше не могла отрицать свою темную сторону. Но принять ее? Этого Кэрри тоже не хотела. Знать, что она стала причиной стольких смертей, и продолжать жить с этим, понимая, что ее сила, темная часть ее способностей, никуда не делась, оставалась с ней — это было слишком больно.

Но в одном Сао ошибался — ни через месяц, ни через год Юу не ушел. Он остался, даже несмотря на ее темную сторону. Только благодаря Юу, который всегда был рядом, и малышке, которая появилась на свет от их любви, Кэрри смогла усмирить своих демонов и затолкать поглубже страхи. Собрать себя по кусочкам и склеить, оставив рубцы, но все же вновь начать жить, а не существовать.

Она стала сильнее, ведь теперь ей было кого защищать.

Глядя на малышку Рину, она вспоминала свое детство, окруженное родительской заботой, вспоминала, какой матерью сама хотела бы стать. Но окончательно Кэрри пришла в себя, когда увидела, что передалось дочери от нее самой. Еще совсем маленькая Рина положила свою ручку на мамину ладошку и шрамы-полумесяцы, которые уже давно не сходили с рук Кэрри, тут же затянулись и исчезли, не оставив ни единого следа. В глазах Рины промелькнуло расплавленное золото, заслонив своим блеском светло-карий цвет глаз. Она рассмеялась звонким детским смехом и неуклюже потопала за кошкой. А Кэрри так и осталась сидеть на полу с ошарашенным видом. Ее дочь тоже обладала талантом. Она могла исцелять прикосновением. Может быть, и то, что несмотря ни на какие землетрясения в жизни Кэрри, она все равно появилась на свет, была заслуга ее таланта, оберегающего, исцеляющего.

Теперь Кэрри точно знала, что все было не зря. Судьба или случайность подарили им Рину, не так важно. Потому что будущее принадлежало ей.