Глава 73. Бекет

Бархат кресла был мягким. Слишком мягким — таким, в который хочется провалиться и никогда не выбираться.

Виолетта сидела прямо: спина не касается спинки, плечи развёрнуты, подбородок приподнят. Идеальная осанка леди. Мышцы ныли от напряжения, магические каналы всё ещё горели, а где-то за грудиной поселилась тупая пульсирующая боль — напоминание о сердце, которое этим утром решило сделать перерыв.

Но она сидела прямо.

Потому что если расслабится — взорвётся.

Локи устроился справа, небрежно закинув ногу на ногу, в своём чёрном костюме с бесящими запонками из чёрного камня, заставляющими сороку в ней тянуться к блеску.

Но сильнее было желание попросту его придушить.

Будь прокляты все магазины мира.

— Этот лесной зелёный оттенок подчеркнёт ваши глаза, мисс, — щебетала консультантка, протягивая очередное платье, которое Локи совершенно случайно указал ей принести.

Пятое зелёное за последние двадцать минут.

Виолетта даже не посмотрела на платье. Её взгляд прожигал спину этой королевской заразы, пока он у зеркала изучал пиджак для себя. А уголок его губ подрагивал.

Развлекался.

Он, чёрт возьми, развлекался.

— Юная леди предпочитает холодные оттенки, — бросил Локи консультантке, не отрывая взгляда от себя в зеркале. — Возможно, что-то в бирюзовой гамме?

— О, у нас есть чудесная модель с...

— Юная леди, — процедила Виолетта, — предпочитает выбирать сама.

Она помнила его взгляд. Невинный. Вопросительный. «Я что-то не так сказал?»

И хотела удавить его тем самым галстуком, что он примерял.

Да, она могла признать, что эти платья были красивы. Сорока была довольна их украшением. И выглядели они дорого. Сидели на ней тоже потрясающе, будто были сшиты именно для неё.

Но когда Виолетта посмотрела на своё отражение... На обрезанные почти под корень ногти — какой маникюр, когда руки постоянно в чернилах и порезах? На тонкие пальцы с мозолями от палочки и инструментов. На саму себя — бледную, с запавшими глазами, в платье, которое стоило больше, чем Харрисы тратили на еду за год...

Ей стало тошно.

Такие платья были созданы для золотых девочек с воздушными замками вокруг них и красной ковровой дорожкой под их ногами.

Это была не она.

Виолетта могла надеть такие платья.

Могла сыграть такую беззаботную роль.

Но она так выгорела, что её мутило даже от мысли об этом.

Виолетта отказалась от всего и отослала консультанток. И наблюдала его собственное представление, ожидая, когда до него дойдёт.

Локи перебирал пиджаки и разбирал их с таким видом, словно каждый из них лично оскорбил его предков. Этот — слишком узок в плечах. В другом — вульгарная пуговица. Третий — «вы серьёзно предлагаете мне это надеть?»

Консультанты бегали как ошпаренные. Виолетта стояла в стороне, чувствуя, как её и без того воспалённое сознание начинает закипать.

Локи выбрал. Переоделся. Вышел в чёрном костюме, чёрной рубашке с чёрным галстуком. И уже с этими проклятыми запонками.

Он замер, глядя на неё, всё ещё одетую в домашние вещи.

— Ты не выбрала?

— Я выбрала. Три платья назад. Пока ты устраивал театр.

— Тогда почему...

— Потому что ты снова отправил консультантку за чем-то зелёным.

Его губы дрогнули.

— Тот оттенок действительно подошёл бы к...

— Локи.

Одно слово. Тихое. Она даже не повысила голос.

Но что-то в её тоне заставило его замолчать.

Виолетта сделала шаг к нему, не отводя взгляд. Медленный. Ещё один. Остановилась достаточно близко, чтобы видеть, как сужаются его зрачки.

— Я могу принять твои советы в выборе брони, — заговорила она ровно, удивляясь себе, что всё ещё не вспыхнула. — Потому что ты специалист, а я учусь. Но если ты ещё раз попытаешься указать мне, что носить, какой фасон выбирать, в какой цвет одеваться...

Она не договорила. Не нужно было.

Локи чуть склонил голову и невинно посмотрел на неё.

— Задел что-то важное?

— Я грязнокровка в мире магии, — едва слышно сказала Виолетта. — Полукровка в этом мире. Там и там — грязь под ногами «чистокровных» двух миров. И я, чёрт возьми, горжусь этим. Мне не нужен камуфляж под чистокровную девочку из высшего света. Мне это осточертело.

Его бровь приподнялась.

— И я не из вашей свиты, чтобы носить зелёные цвета, ваше высочество, — едко прошептала она.

Локи смотрел на неё долго. Изучающе. Без обычной насмешки — что-то другое мелькнуло в зелёных глазах. Что-то почти похожее на...

— Выбирай, — сказал он наконец. Коротко. Почти мягко.

И отступил.

Виолетта выбрала сама.

Платье было простым. Строгим. На первый взгляд почти чёрным. Закрытые плечи, длинные рукава до запястий, юбка чуть ниже колена. Скрытые небольшие карманы. Никаких излишеств. Ничего кричащего.

Но когда она двигалась, ткань вспыхивала.

Глубокий, насыщенный фиолет — не яркий, не вульгарный. Тёмный, как ночное небо за миг до рассвета. Как первые крокусы, распускающиеся сквозь снег. Как синяки на бледной коже.

Её цвет.

И рукава. Длинные рукава, скрывающие и незаживший рубец от секо на плече, и девять аккуратных шрамов на предплечье.

В зеркале на этот раз отражалась именно Виолетта Морроу. И даже тени истощения под глазами выглядели теперь уместно.

— Ты всё ещё похожа на взъерошенную птицу, — голос Локи вернул её в настоящее, в театр.

Виолетта бросила недовольный взгляд на него. Он смотрел на пока ещё пустую сцену, скрытую тяжёлым бордовым занавесом. Но уголок губ снова подрагивал.

— Я похожа на человека, которого два часа терроризировали в магазине.

— Драматизируешь.

— Ты заставил консультантку плакать.

— Она плакала от счастья. Я дал ей цель в жизни.

Медленно повернув голову, Виолетта уставилась на него. Локи невозмутимо листал программку.

— Ты невыносим, — сообщила она.

— Спасибо. Я старался.

Виолетта почувствовала, как челюсть сводит от желания сказать что-то настолько едкое, что у него уши завянут. Но слова не шли, было только глухое раздражение, пульсирующее в висках в такт больному сердцу.

И где-то на периферии сознания не менее раздражающее знание, подливающее масло в огонь.

Весь этот спектакль в магазине. Его капризы. Провокации. Зелёный цвет раз за разом. Он знал, что выведет её из себя. Знал — и делал.

И да, это бесило.

То, что он видел. Понимал. Что у него — чёрт побери! — получалось вновь её вывести из себя. Бесило, что её мозг, скрипящий и протестующий, снова начал работать.

— Программку хочешь? — Локи, не поднимая глаз, протянул ей буклет из плотной бумаги с золотым тиснением. — Или предпочтёшь кидать в меня взгляды весь вечер?

— Взгляды эффективнее.

— Но программка красивее.

Виолетта забрала буклет — почти выхватила — и машинально погладила обложку. Края плотные, ровные. Не острые, но если ударить торцом в глаз...

«Хватит».

Она глубоко вздохнула и выдохнула.

Руки застыли на странице с описанием пьесы. «Бекет, или Честь Божья». Жан Ануй.

Виолетта, наконец, подняла глаза.

Зал был... красивым.

Даже её утомлённый, недовольный разум признавал это. Ярусы лож поднимались вверх, как огромный бархатный красно-золотой торт, сияющий в свете хрустальной люстры. Позолота везде: на лепнине, на завитках, на крошечных амурчиках, которые карабкались по колоннам.

И люстра. Огромная, многоярусная, похожая на застывший водопад из света. Тысячи огоньков дробились в хрустальных подвесках, бросая блики на потолок, расписанный ангелами и облаками.

Виолетта смотрела — и пыталась почувствовать тот трепет, который должен испытывать человек, впервые увидевший такую красоту. Тот восторг, который она видела на лицах других зрителей: женщины в партере, задравшей голову, чтобы рассмотреть люстру; мужчины с девочкой лет семи, которой он что-то показывал, указывая на сцену.

Она пыталась.

Но глаза цеплялись за другое.

«Прекрати».

Виолетта закрыла их. Вдохнула.

Запах. Пыль. Сладкие и тяжёлые духи дамы где-то в соседней ложе. Старое дерево. Что-то почти медовое от бархата. Типографская краска от программки в её руках.

Звуки. Шелест шёлка. Приглушённые разговоры. Смех откуда-то снизу. Еле слышная настройка инструментов за занавесом, улавливалась скрипка.

Она открыла глаза.

Люстра всё ещё сияла.

— Нравится? — спросил Локи и даже без насмешки, почти нейтрально.

Виолетта перевела взгляд на него. В его глазах отражались огни той же люстры.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я... пытаюсь понять.

— Что именно?

Она помолчала, подбирая слова, но они пришли сами, усталость снимала фильтры.

— Как смотреть на красивое просто потому, что оно красивое. Без того чтобы... — она запнулась.

— Искать угрозы?

Виолетта дёрнула плечом. Жест вышел резче, чем она хотела, да и больное тело протестовало.

— Четыре выхода внизу, — пробормотала она. — Два на каждом ярусе. Служебные двери за сценой. Люстра — можно сбить. Слепая зона...

— Сзади и внизу, — закончил он. — А кресла могут послужить оружием и щитом. Я знаю.

Их взгляды встретились.

— Профессиональная деформация, — сказал Локи. И это не был вопрос.

— Можно и так сказать.

Он чуть наклонил голову. В полумраке ложи — свет уже приглушали — его лицо казалось высеченным из камня.

— В первый раз, когда я попал в театр — настоящий, на... моей родине — я три часа потратил на составление плана эвакуации вместо того, чтобы смотреть на сцену.

Виолетта моргнула.

— Ты?

— Мне было около шестидесяти, по вашим меркам это примерно пять-шесть. После одного... инцидента на празднике. Долго рассказывать.

Локи замолчал. Свет в зале начал гаснуть, а сцена оживать — мягкое золотое сияние ползло по занавесу.

— Со временем ты перестанешь замечать, как это делаешь, — добавил он тихо. — План эвакуации станет фоновым процессом — как дыхание. Очень удобно, кстати. Освобождает мозг для более интересных задач.

Виолетта ничего не ответила. Свет погас. А тяжёлый бордовый занавес с золотой бахромой по краю медленно поднимался.

И сцена ожила.

Декорации были скромными: каменные стены, намёк на средневековый замок, тяжёлые драпировки. Но свет превращал простоту в величие: золотые блики скользили по «камню», создавая иллюзию глубины и истории.

Виолетта бросила взгляд на программку в своих руках. «Бекет, или Честь Божья». Томас Бекет — архиепископ Кентерберийский. Генрих II — король Англии. Конфликт церкви и короны.

Звучало... политически.

— Ты видел эту пьесу раньше? — шёпотом спросила она.

— Нет, — Локи чуть повернул голову. — Не было времени выбирать, куда пойти.

Она кивнула и вернулась к сцене.

Генрих появился первым — молодой, энергичный, с широкой улыбкой и громким голосом. Он двигался по сцене так, словно она принадлежала ему. Словно весь мир принадлежал ему.

А потом вошёл Бекет.

Высокий. Сдержанный. С лёгкой улыбкой. Он говорил меньше, но каждое слово падало точно — как камень в воду.

Виолетта почувствовала, как что-то внутри откликнулось.

«Интересно».

Генрих хлопал Бекета по плечу, называл другом, смеялся слишком громко. Другой отвечал остроумно, точно, с едва уловимой иронией, которую король не замечал.

Или не хотел замечать.

— Он его не слышит, — пробормотала Виолетта почти беззвучно.

— Хм?

— Генрих. Он говорит с Бекетом, но не слышит его. Смотри — Бекет только что сказал ему, что план с налогами провалится. А король уже перешёл к охоте.

Локи чуть наклонился к ней.

— Конечно. Охота проще. Там всё ясно. А политика — скучно.

— Для него.

— Для таких, как он, — в его голосе мелькнуло что-то острое. — Действие важнее размышления. Меч важнее слова.

На сцене Генрих смеялся, обнимая Бекета за плечи. Друг. Советник. Тень короля.

Виолетта украдкой глянула на Локи.

Его лицо было спокойным. Слишком спокойным.

Первый акт разворачивался, как шахматная партия.

Генрих назначил Бекета канцлером — и тот превратил хаотичное королевство в работающий механизм. Переговоры с Францией. Реформа налогов. Усмирение баронов. Всё то, что сам король делать не хотел или не умел.

— Типично, — фыркнула Виолетта в очередной паузе. — Тяжёлую работу делает один, а слава достаётся другому.

— Это называется «делегирование», — отозвался Локи, и в его голосе была насмешка, но не над ней.

— Нет, — нахмурилась она и даже не посмотрела на него. — Это называется «использование».

На сцене Бекет разговаривал с французским послом и виртуозно плёл кружева слов. Виолетта аж заслушалась, разбирая полутона. Посол ушёл ни с чем. Генрих ворвался с охоты, хлопнул друга по спине:

— Ты снова спас корону!

Бекет улыбнулся.

В этой улыбке не было ни капли тепла. И актёру прекрасно удалось это передать в своей позе, в движениях и жестах.

— Он его презирает, — тихо сказала Виолетта.

— Нет, — Локи качнул головой. — Он его... жалеет. Это хуже.

Виолетта посмотрела на сцену. Потом — на Локи.

— Почему хуже?

— Потому что презрение — это хотя бы признание. А жалость... — он помолчал. — Жалость — это когда ты знаешь, что он никогда не поймёт. И смиряешься с этим.

Виолетта промолчала.

На сцене Генрих говорил о том, как любит своего канцлера. Как доверяет ему.

Бекет стоял чуть в стороне, и его молчание гремело.

Перелом наступил, когда король решил назначить своего друга и канцлера ещё и архиепископом.

— Ты будешь моим человеком в церкви! — громыхал актёр, играющий Генриха. — Вместе мы подчиним этих попов!

— Умоляю, не делайте этого.

— Ты ни разу не подвёл меня. Я могу доверять только тебе.

Бекет молчал.

— Он ведь понимает, — прошептала Виолетта, — что нельзя быть верным и королю, и Богу?

— Разумеется.

— Тогда почему соглашается?

Локи не ответил. Но его пальцы на подлокотнике чуть напряглись.

На сцене Бекет принял сан. И что-то изменилось. Не в словах — в том, как он держался. Как смотрел. Как говорил.

Он больше не был тенью короля.

Он стал... чем-то другим.

Генрих не понял. Требовал, приказывал, умолял. Бекет отвечал спокойно, холодно, с той же едва уловимой иронией.

— Я служу Богу теперь, мой король. Не тебе.

— Но ты мой друг!

— Был.

Виолетта почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Не от слов. От того, как Локи смотрел на сцену. Неподвижно. Не моргая. С лицом, которое словно закаменело.

«Что же тебя так зацепило?» — мысленно обратилась она.

Не в Генрихе — громком, открытом, требующем любви как должного.

Локи всматривался и вслушивался в речи Бекета. Того, кто оставался в тени, но заставил государство работать. Кто видел на шаги вперёд, выстраивал политику. Кого считали выскочкой, а окружение короля отвергало его, отказываясь слышать. Но при этом все они, как должное, принимали его жертвы короне.

Виолетта отвернулась к сцене, чтобы он не заметил её взгляда. Но продолжала следить краем глаза.

Антракт застал её врасплох — она так погрузилась в действие, что зажёгшийся свет и звонок ощущались почти оскорбительно.

Свет залил зал. Люди вокруг зашевелились, потянулись к выходам. Гул голосов нарастал.

Виолетта осталась сидеть. Ноги не хотели двигаться, да и вставать в толпу... нет. Не сейчас.

Локи тоже не шевельнулся.

— Ты не хочешь... — она неопределённо указала на выход.

— Толпа, духота, бессмысленные разговоры о погоде, — он поморщился. — Благодарю, воздержусь.

— Снобизм?

— Здравый смысл. Буфетное шампанское — это оскорбление самой идеи шампанского. Впрочем, если ты его хочешь? — он посмотрел на неё.

— Я несовершеннолетняя.

Локи посмотрел на неё с выражением мягкого удивления.

— Удивительно, что этот статус не останавливает тебя, когда тебе что-то нужно.

Виолетта закатила глаза.

— Вот алкоголь мне точно не нужен.

— Почему? — он чуть склонил голову. — Расслабиться не помешает. Ты всё ещё похожа на натянутую струну.

— Не интересно.

Потому что если она выпьет — хоть глоток — Сорока вырвется на свободу и устроит блестящий ад. В буквальном смысле. Всё, что блестит в этом зале, окажется в опасности. Птица и так сейчас удивительно тиха после срыва в мастерской. Тем более в колечко на лапке теперь был спрятан крохотный сквозной карман, чтобы она могла спокойно собирать трофеи.

Но признаться в слабости перед алкоголем?

Ни за что.

— Актёры переигрывают, — Виолетта резко сменила тему. — Генрих особенно. Вся эта... — она покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — открытость. Как плохая карикатура.

Локи задержал на ней взгляд. Всего на мгновение, но она видела: он понял, что она увильнула. Потом пожал плечами.

— Согласен. Генрих — картонный болван. А Бекет слишком очевидно манипулирует. В жизни такие люди тоньше.

— Ты говоришь так, будто знаешь много таких людей, — кольнула она, щуря глаза.

— Театр полезен для изучения архетипов.

Виолетта фыркнула и закрыла глаза, позволяя себе немного времени на отдых.

Они сидели в тишине ложи, пока вокруг кипела жизнь. Странное ощущение — остров покоя посреди человеческого моря.

— Что ещё думаешь? — спросил Локи наконец.

— О чём?

Он повёл рукой в сторону сцены.

— О постановке. О пьесе. Да о чём угодно.

Виолетта задумалась. Мысли ворочались медленно, неохотно.

— Я уже говорила, Генрих — идиот, — сказала она наконец.

Локи приподнял бровь.

— Он хочет верности, — продолжила она, — но не понимает, что верность нужно заслужить. Он ждёт её как... как данность. Как воздух. Бекет рядом — значит, будет рядом всегда. Зачем задумываться?

— Многие так думают.

— Многие — идиоты.

Уголок его губ дрогнул.

— А Бекет?

Виолетта помолчала, глядя на опущенный занавес.

— Бекет... — она подбирала слова. — Он видит игру. Понимает правила. Играет лучше всех вокруг. Но при этом... — она запнулась.

— Что?

— Он один.

Повисла тишина.

Локи остро смотрел на неё. Без обычной маски иронии. И она спокойно держала его взгляд.

— Почему ты так решила?

«Задела, да?»

— Потому что те, кто всегда просчитывает всё наперёд... — она понимающе улыбнулась, — редко находят тех, кто видит их. А если находят — обычно убирают. И так вновь остаются одни.

Пауза длилась секунду. Две. Воздух в ложе словно стал тяжелее.

— Какая проницательность, — голос Локи стал мягче, вкрадчивее, словно скользящий по коже шёлк, скрывающий лезвие. Уголок его губ изогнулся в идеальной, но совершенно холодной усмешке. — Удивительно, что человек, так тонко понимающий анатомию чужого одиночества, сам вынужден прятать шрамы под столь... глухими рукавами. И не только на руках, полагаю?

Виолетта не отвела взгляд, хотя внутри всё неприятно сжалось от точности удара. Она продолжала держать улыбку на лице, не давая ему удовольствия увидеть, как он задел.

— О, но я, в отличие от некоторых, не отрицаю своё одиночество. Я свои шрамы признаю.

— Признавать свои слабости и выставлять их напоказ — разные вещи, — парировал Локи, плавно отворачиваясь к закрытому занавесу, словно разговор внезапно потерял для него интерес. — Второй акт... — он чуть задержался, и в его голосе вернулась привычная скучающая интонация, — должен быть интереснее. Начинается настоящий конфликт.

Виолетта просто кивнула, соглашаясь, что тему нужно было закрыть. Тем более она видела, как дрогнули его пальцы на подлокотнике. И это было ярким маркером, как постановка выбила его из колеи.

Звонок возвестил конец антракта. Свет снова начал гаснуть.

Она откинулась на спинку кресла — впервые за вечер — и приготовилась к тому, что будет дальше.

Судя по первому акту — ничего хорошего.

Виолетта оказалась права.

Второй акт был войной.

Не мечами — словами. Но от этого раны не становились менее глубокими.

Свет на сцене изменился — из тёплого золота первого акта превратился в холодный, резкий, бьющий по глазам. Словно сама реальность между героями стала острее.

Генрих и Бекет больше не могли находиться в одной комнате, не раня друг друга. Каждая встреча заканчивалась хуже предыдущей.

Король врывался, требовал, умолял, угрожал. Пытался принудить нового архиепископа, загнать в угол, чтобы Бекет вернулся к нему поверженным и был снова рядом с ним. Его голос срывался на крик, потом падал до хриплого шёпота. Он метался по сцене, как раненый зверь, не понимающий, откуда пришла боль.

— Вернись, — просил он в одной из сцен, и в этом «вернись» слышалось столько, что Виолетта невольно вцепилась в подлокотник. — Томас, я приказываю тебе вернуться.

Выскользнувший из очередной политической ловушки Бекет стоял неподвижно. Прямая спина. Спокойный взгляд.

— Вы можете приказать моему телу, мой король. Но не моей совести.

— Я дал тебе всё!

— Вы дали мне власть и паству. Это не одно и то же, что дать свободу.

И Виолетта наблюдала.

Не только за сценой.

Локи сидел неподвижно. Слишком неподвижно даже для него. Его лицо было маской, но его маски она научилась немного читать.

Каждый раз, когда Генрих кричал о предательстве — едва заметное напряжение в челюсти.

Каждый раз, когда Бекет отвечал холодной иронией — тень чего-то в глазах, похожее на узнавание.

«Ты видишь себя, что ли? — думала она, скользя взглядом между сценой и его профилем. — Видишь и не можешь отвернуться?»

На сцене Генрих швырнул кубок об стену. Вино — или то, что его изображало — брызнуло красным по серому камню декораций.

— Ты был моим другом! — голос актёра сорвался. — Моим единственным другом!

— Я был вашей тенью, — ответил Бекет, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. Горькое. — Тени не бывают друзьями. Тени просто... следуют.

Локи дёрнул плечом. Едва заметно — если бы Виолетта не следила, не увидела бы.

Она вспомнила те крохи информации, которые знала о нём. Брат, который займёт трон. Локи, который будет советником. Дипломатические миссии, которые он уже проводил — в тени, незаметно, пока кто-то другой получал славу.

«Тени просто следуют».

Да, он определённо это знал.

Генрих на сцене требовал любви — громко, отчаянно, как ребёнок, у которого отнимают любимую игрушку.

Бекет на сцене давал ему правду — холодную, точную и безжалостную.

И пропасть между ними росла с каждой репликой.

— Он мог бы просто солгать, — осторожно заметила Виолетта, когда очередная сцена закончилась сменой декораций. — Сказать то, что Генрих хочет услышать.

Локи не сразу ответил. Его взгляд был прикован к сцене с опущенным занавесом.

— И перестать быть собой, — отозвался он наконец. Голос ровный, но что-то в нём дрогнуло. Тонкая трещина в идеальном фасаде. — Такие, как он, не считают нужным лгать о главном. В мелочах — да сколько угодно. Но когда дело доходит до... — он на секунду замолчал, — до сути — нет. До того, что делает их ими...

И через небольшую паузу добавил:

— Удивительно, как часто это принимают за слабость.

Виолетта с трудом отвела от него взгляд.

Декорации сменились в последний раз. Собор. Высокие стрельчатые окна, сквозь которые лился свет — холодный, белый, почти потусторонний. Свечи на алтаре. Тишина.

Бекет стоял один.

Виолетта почувствовала, как что-то сжалось внутри. Не страх — она видела похожие сцены пострашнее, чем театральная постановка. Но поселилось предчувствие. Тяжёлое и неотвратимое.

На другом конце сцены появился Генрих. Пьяный. Сломленный. Руки дрожали.

— Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?!

Его голос эхом прокатился по залу. Не крик — скорее стон. Вопль человека, который сам не понимает, чего просит.

Рыцари за его спиной переглянулись.

И вышли.

Полилась тихая тревожная музыка.

Бекет медленно повернулся к алтарю. Опустился на колени. Свет падал на него сверху — белый, безжалостный, превращающий человека в силуэт, в символ.

Звук тяжёлых и неотвратимых шагов.

Рыцари вошли в собор. Мечи обнажены. Лица пустые. Они не злились, не ненавидели. Они просто... выполняли приказ.

— Именем короля!

Бекет не встал. Не обернулся. Только чуть склонил голову так, словно прислушивался к чему-то, слышному лишь ему.

— О, Господи, слава твоя — тяжкое бремя, — негромко сказал он.

Мечи поднялись.

Свет погас.

Музыка оборвалась.

— Бедный Генрих, — негромкий голос Бекета во тьме.

И тишина.

Робко и медленно вновь стал возвращаться свет.

Когда глаза Виолетты привыкли к полумраку — Бекет лежал у алтаря. Неподвижный. И даже зная, что это лишь игра, она ощутила горький привкус во рту.

Генрих появился в луче света. Один. Постаревший на десять лет за эти несколько мгновений.

— Томас... — прошептал он, падая на колени. Его руки потянулись к телу, но замерли, не касаясь. Словно он боялся, что это сделает смерть настоящей. — Томас, ты был единственным, кто...

Он не договорил.

Занавес падал медленно. Тяжело. Как надгробная плита.

Тишина.

«Это страшнее всего, — подумала Виолетта. — Когда убивают не со злости. А просто потому, что кто-то попросил, не осознавая того, что просит».

Она не двигалась. Не дышала. Что-то в этой сцене царапало изнутри — глубже, чем она ожидала. Что-то настоящее под слоями театральной условности.

«Ты был единственным, кто...»

Кто — что? Видел его? Понимал? Говорил правду?

И Генрих уничтожил это сам. Своими руками. Не потому что хотел — потому что не умел иначе.

Виолетта медленно повернула голову.

Локи смотрел на закрытый занавес. Его пальцы впились в подлокотники так, что побелели костяшки. Скулы заострились, челюсть окаменела. Взгляд застыл, направленный куда-то сквозь тяжёлую ткань — в другое время, в другое место.

Он не моргал.

Вокруг загремели аплодисменты. Зрители поднимались, кричали «браво». Где-то внизу женщина промокала глаза платком. Мужчина рядом с ней что-то восторженно и громко говорил.

А Локи сидел неподвижно.

Виолетта отвернулась.

Сделала вид, что не заметила.

Они выходили из ложи последними, когда коридоры уже опустели и только уборщицы начали своё неспешное шествие между рядами. Локи шёл впереди, и ждать её точно не собирался.

Виолетта нагнала его у лестницы.

— Переживёшь? — вспомнила она свой давний вопрос

Локи обернулся и опалил её холодным, почти отстранённым взглядом.

— Какой трогательный вопрос. Особенно от человека, который провёл весь второй акт, изучая меня вместо сцены.

Она моргнула и мягко улыбнулась.

— О, но видишь ли, актёр был далеко. Мне сложно было разглядеть лицо Бекета. А рядом...

— Надеюсь, хотя бы ты получила удовольствие от представления. Раз уж так старательно изучала не сцену, — перебил он, развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа.

Но Виолетта видела, как постепенно возвращается привычная плавность в его движениях. Как расправляются плечи. Как он снова становится принцем Локи — безупречным, отстранённым, с лёгкой насмешкой в уголках губ.

Маска вставала на место. Он возвращал контроль. Хотя бы внешний.

Она узнавала этот процесс. Сама собирала себя по кусочкам точно так же. Маска. Контроль. Дыхание ровное, лицо спокойное, руки не дрожат.

Локи делал это быстрее, чем она. Но суть была та же.

Фойе театра ещё хранило следы недавней толпы: забытая перчатка на бархатной банкетке, программки на полу, запах духов и шампанского в воздухе. Хрустальные люстры всё ещё сияли, но как-то иначе, устало, словно и они выдохлись после представления.

Виолетта машинально сжала свою первую программку из первого настоящего театра. Она сунула её в карман платья — в один из тех скрытых карманов, за которые и выбрала этот фасон. Она найдёт для неё достойное место в гнезде.

Лондонский вечер встретил их влажным воздухом и далёким гулом машин. А ещё прохладой. Недавно прошёл дождь, и асфальт блестел в свете фонарей, отражая огни вывесок и фар проезжающих такси. Пахло мокрой листвой, выхлопными газами и чем-то неуловимо осенним — тем особенным запахом большого города после дождя, когда пыль прибита к земле и можно на секунду поверить, что воздух чист.

У входа в театр курили двое мужчин, обсуждая постановку.

— Гениально, — донеслось до неё. — Этот момент, когда Бекет...

Локи ускорил шаг.

Виолетта не стала догонять. Просто шла следом, наблюдая за его прямой спиной в пиджаке. Он не оглядывался. Не комментировал. Не отпускал едких замечаний о толпе или качестве лондонского воздуха.

Просто шёл — быстро, целеустремлённо, как человек, которому нужно куда-то деться от собственных мыслей.

Они свернули в переулок между театром и каким-то административным зданием. Здесь было темнее. Фонари не доставали, и только отблески неоновой вывески паба на соседней улице бросали синеватые блики на мокрый кирпич стен.

Локи остановился. Проверил пространство одним быстрым взглядом. Так же, как она сама проверяла театральный зал в начале вечера. Профессиональная деформация.

Его рука легла ей на плечо.

Мир сжался, закрутился — и выплюнул их на опушке Запретного леса.

Виолетта покачнулась. Ещё днём Локи перемещал их гораздо более гладко, почти незаметно. А сейчас — будто кто-то протащил её сквозь слишком узкую трубу и вытряхнул на другом конце. В ушах звенело, пустой желудок протестующе сжался, а ноги подогнулись сами.

Она вцепилась в ближайший ствол, пережидая головокружение.

— Собираешься прямо здесь умирать или отойдём подальше?

Виолетта выпрямилась, отпуская дерево. И этот полный яда голос был уже другой, звучал моложе. Она обернулась.

Перед ней стоял подросток в школьной форме Хогвартса. Рубашка, брюки. Словно не было никакого театра, никакого Бекета.

Как же он бесил этой способностью — менять облик как перчатки, пока она торчит в вечернем платье посреди Запретного леса.

— Аппарация была... грубоватой, знаешь ли.

— О, прости, — едко-вежливо заговорил Локи. — В следующий раз я устрою тебе экскурсионный тур с мягкой посадкой и шампанским. Возможно, с оркестром. Или ты предпочитаешь арфу?

Виолетта посмотрела на него, сдерживая себя, и просто понимающе улыбнулась. Она не собиралась поддаваться и скатываться в обмен ядом.

Локи резко отвернулся и пошёл к замку. Спина прямая. Шаг быстрый.

«Насколько же тебя выбило, если магия так тебя сдаёт. И ты никак не вернёшь себе контроль. Что ты увидел?»

Виолетта, глядя ему вслед, покрутила в пальцах случайную добычу, которую рефлекторно стянула магией во время переноса, и спрятала в карман.

И ведь он даже не заметил потерю запонки. Ещё один показатель.

Сюжет пьесы крутился вокруг верности. В этом ответ?

«Меня это не касается. Это его проблемы».

Вздохнув, она отогнала мысли и появившуюся тяжесть внутри, сделала пару шагов и зашипела сквозь зубы.

Туфли.

Проклятые туфли на каблуке, которые казались такими элегантными в магазине, теперь впивались в пятки как орудия пытки. А под ногами не мрамор театрального фойе и даже не асфальт, а корни, камни, влажная земля, пружинящий мох.

— Проблемы? — Локи, отошедший уже довольно далеко, обернулся.

— Никаких, — процедила она, делая осторожные шаги.

Каблук провалился в мягкую почву. Она едва удержала равновесие, взмахнув руками.

Его губы дрогнули.

— Ты можешь просто...

— Нет. Это ты можешь просто вернуть мне школьные туфли, которые лежат в твоём пространственном кармане.

Как и другие её вещи. Потому что магией она всё ещё старалась не пользоваться, каналы горели даже от мысли о заклинании.

— Ах да, — он сделал вид, будто только вспомнил.

Повёл одной рукой над другой — и в воздухе повисли её школьные туфли.

— Вот они. Хотя, знаешь, ты могла бы просто попросить. Вежливость — не смертельное качество. Даже для тех, кто предпочитает молчаливое страдание на каблуках среди корней.

— О, спасибо, Локи! Ты прямо выручил, — елейно протянула она, не смотря на него, и подхватила их.

Виолетта прямо ощущала, как скользит по лезвию ножа, но это было чертовски захватывающе. Она опёрлась о дерево, быстро сменила обувь. Ноги выдохнули от облегчения. Но теперь эти туфли — элегантные, бесполезные, раздражающе красивые — некуда было деть.

От Локи ощущалось молчаливое ожидание. Он ждал, что она опустится до просьбы. И он бы ещё сильнее утопил бы её в яде.

Но Виолетта не собиралась доставлять ему такого удовольствия.

— Мы идём или будем стоять? — с улыбкой спросила она, просто подхватив туфли.

Что-то мелькнуло в его глазах. Не поймёшь с ним, когда он в таком состоянии. Щёлкнул пальцами.

В воздухе вспыхнули золотистые шарики света, похожие на пойманных светлячков. Они поплыли вперёд, освещая тропу между деревьями.

Виолетта невольно замерла.

В этом было что-то... сказочное. Не книжное, не киношное — настоящее. Тёмный лес, пахнущий хвоей и сыростью. Золотые огни, танцующие между стволами. Тишина, нарушаемая только уханьем совы и шорохом ветра в кронах.

Запретный лес ночью был другим. Не угрожающим, не пугающим — просто древним. Равнодушным к человеческим драмам и театральным смертям, к мужчинам, которые узнают себя в исторических героях.

Он был здесь до них. Будет после.

Они шли молча. Трава шуршала под ногами, где-то вдалеке хрустнула ветка: зверь или птица, не разобрать. Шарики света плыли впереди, и их отблески золотили стволы деревьев, превращая лес в декорацию к какой-то другой пьесе.

Более доброй, чем та, что они только что видели.

— Постановка была слабой, — осторожно заметила Виолетта наконец.

Локи вынырнул из своих мыслей. Она видела это, как вернулся фокус в его взгляде, как разгладилась складка между бровей. Как он снова стал здесь, а не там, в соборе, у тела человека, который был чьим-то единственным другом. А ещё он заметно остыл.

— Согласен. Настоящей сложности не показали, — ровным тоном ответил Локи, но она слышала что-то под этой ровностью. — Конфликт долга и привязанности. Цену выбора. Момент, когда ты понимаешь, что уже не можешь вернуться.

Шарики света плыли впереди, отбрасывая мягкие тени на стволы деревьев. Виолетта смотрела на профиль Локи, мелькающий в этом переменчивом освещении, и думала о том, как странно устроена жизнь.

Он ведь тащил её в этот театр с определённой целью. Она это понимала — ещё там, в магазине, когда он методично выводил её из себя зелёными платьями. Вытащить из апатии. Заставить чувствовать. Может, даже вскрыть что-то глубокое, пока она слаба и беззащитна. И надо сказать, она действительно выболтала слишком многое.

Но в итоге...

В итоге Виолетта утопала в бархатном кресле, злая и живая. А Локи с побелевшими костяшками впился в подлокотник, глядя на падающего Бекета.

Ирония.

— Но Бекет всё равно интереснее, — сказала она вслух. — Глубже. Генрих просто... хочет. Требует. А Бекет — видит.

Локи хмыкнул и качнул головой.

— Ты же гриффиндорка, — протянул он с едва заметной усмешкой. — Честь, отвага, благородство. Неужели Генрих — не твой идеал? Или ты уже переросла алые знамёна?

— Ты говоришь о стереотипах.

— Стереотипы существуют не просто так.

Виолетта фыркнула и перешагнула через корень, выступающий из земли.

— С чего ты взял, что мы, гриффиндорцы, должны следовать за кем-то похожим на Генриха? — она посмотрела на него прямо. — Такой правитель — если не возьмётся за ум и не отрастит хитрость — приведёт только к смерти. Своих людей и своего королевства. Да и себя самого. Я бы такому верность не отдала.

Сердце сжалось.

Второй цикл.

Воспоминание въелось в неё не картинкой, а запахом.

Гарь от горящих зданий на Косом. Кровь. Мокрая земля под щекой. Гарри склонился над ней, и в его глазах — зелёных, таких честных, таких открытых — стояли слёзы.

— Держись, — шептал он. — Помощь идёт. Держись, пожалуйста...

Помощи она не дождалась.

Так и умерла с разорванной проклятьями грудью на Косом переулке, глядя в его лицо. В лицо героя, который так и не научился осторожности.

Орден Феникса дал им ложное чувство безопасности. Гарри верил, что враги пощадят детей. Что в дуэлях не убивают. Лишь оглушают.

«Генрихи» не умеют останавливаться и думать.

Она отдала ему верность. Всю себя. Без остатка.

И это убило её после пятого курса.

— Кстати, — Виолетта заставила себя улыбнуться, отгоняя призрак той улицы, — ты тоже гриффиндорец.

Локи картинно поморщился, да так выразительно, что она едва сдержала смешок.

— Я принц Асгарда.

— Но и гриффиндорец. Шляпа не ошибается.

Он не ответил. Просто шёл вперёд, глядя на огоньки, плывущие между деревьев. А Виолетта смотрела на его спину и едва сдерживала усмешку.

«Один-один, Локи».

Он узнал её детское имя — то, которое она прятала так глубоко. Болевая точка. Оружие, которое теперь будет использовать.

Но и она узнала его уязвимость.

Брат. Трон. Вечная тень при короле.

«Нет, даже два-один в мою пользу».

Его реакция на Генриха была слишком острой. Слишком личной для простого зрителя. Он не критиковал персонажа — он описывал кого-то конкретного. Кого-то, кого знал всю жизнь. Кого, возможно, любил.

И кто так и не сумел его увидеть.

«В твоём любимом Асгарде ты — тень. И ты это знаешь».

Она вздохнула — тихо, про себя.

Честные, открытые Генрихи всегда затмевают умных Бекетов. Люди любят яркий свет — даже если он не греет. А Бекеты... Бекеты делают сложную, а порой грязную работу и остаются в тени.

И умирают в соборах под мечами тех, кого сами же научили сражаться.

Ирония. Какая ирония.

— А Бекету ты бы присягнула?

Вопрос прозвучал мягко. Вкрадчиво. Как шёлковая удавка. И совершенно неожиданно.

Но и ожидаемо тоже.

Локи даже не смотрел на неё, просто шёл дальше. Но хотел это узнать. Хотел понять, кому она отдаст верность в этой жизни. Просчитывал, прощупывал. Искал слабые места.

И не заметил, как сам показал своё.

Виолетта, обходя поваленное дерево, не стала делать вид, что не поняла вопрос.

— В одной из жизней, — сказала она ровно, — я отдала верность Гарри. Храбрость, честность, открытость — всё как ты любишь критиковать. Позже — директору. Затем — его пути. Мудрость, стратегия, жертвы во имя большего блага. В восьмой — Тёмному лорду.

Уточнять она не стала почему. Сам поймёт.

— И смерть тебя освобождала от этой верности, — он не спрашивал. Констатировал.

— Зачем вновь посвящать себя тому, кто не оправдал моих вложений?

— Но ты так и не ответила.

Виолетта улыбнулась.

— Разве? Мне казалось, ответ более чем очевиден.

Локи остановился на границе опушки. Повернулся к ней. Шарики света замерли вместе с ним, образуя вокруг них кольцо мягкого сияния.

— Ты очаровательно меркантильна, — разумеется он понял.

— Прошли те жизни, когда я следовала за идеей, — Виолетта насмешливо сощурила глаза.

Они стояли друг напротив друга с одинаковыми усмешками и большим пониманием друг друга. Лес вокруг дышал ночной прохладой, пахло сырой землёй и хвоей. Рядом мерцали огни Хогвартса.

Виолетта фыркнула и приподняла бровь. Протянула вечерние туфли ему — молча, без просьб. Локи так же молча забрал их в пространственный карман, разве что чуть закатил глаза. Ни слова благодарности. Ни слова издёвки.

Она направилась к школе.

— Идём. До комендантского часа осталось не так много времени. А мне ещё в наш кабинет надо забежать, чтобы переодеться. Да и поесть надо бы.

— О, а я думал, что мы создадим с тобой ещё одну забавную сплетню, — ехидничал он за её спиной.

— Ты просто мастер по уничтожению моей репутации! — проворчала Виолетта.

— К твоим услугам, Летта, — Локи произнёс имя чуть медленнее обычного, словно пробуя на вкус. — Кто-то же должен спасать твой имидж от избытка благородства.

Виолетта в голос застонала, подняла голову к небу и с чувством произнесла:

— Ненавижу тебя.

— Я тоже тебя ценю, — Локи со смешком ввернул уже столь привычную фразу.

На её губы сама наползла улыбка.