~23~

__20 августа, четверг__

Когда Химмэль в очередной раз налетел на парня из подтанцовки и едва не сбил того с ног, дядюшка Ихара велел выключить музыку, и поднялся на сцену. Вид при этом у него был самый грозный.

- Простите, я ошибся, – тут же покаялся перед ним Химмэль.

- Последние несколько дней ты сам не свой, - заметил хозяин театра. – Не попадаешь в ноты, забываешь слова, спотыкаешься на ровном месте. Где твои мысли витают, а? Химмэ, ты весь должен находиться тут, на сцене! Если так пойдет и дальше, то у тебя возникнут проблемы с концертным выступлением. Что с тобой происходит, мальчик мой?

- Ничего не происходит, дядюшка Ихара, - ответил тот, отчаянно краснея. – Давайте попробуем снова, я постараюсь все исправить.

- Хорошо. Так, перерыв десять минут, потом продолжим, - мужчина протер вспотевшую лысину платком. В самый жаркий месяц лета в «Хариме» царила особенно  невыносимая духота. Казалось, на улице прохладнее, чем внутри маленького театра. 

Химмэль, воспользовавшись передышкой, ушел в курилку. Не будь там других людей, он бы с радостью ударил сам себя по голове! Куря сигарету, и изнывая от жары в сценическом мундире, сероглазый юноша мрачно дымил сигаретой, полностью уйдя в себя.

Просто обозвать себя дураком недостаточно, да и легче от этого не становится. Разве можно так расстраиваться из-за ссоры с Югэном? Дядюшка Ихара прав, он сам не свой последние три дня. Все валится из рук, он не может сосредоточиться на репетициях, сердит своего наставника - и все потому, что без конца думает о Югэне.

Первый день после драки Химмэль еще злился на него за мерзкое поведение. Он был даже рад, что любовник не попытался сразу же помириться – тогда он просто не хотел ничего слушать. Они держались подальше друг от друга, понимая, что их физиономии, украшенные ссадинами, итак слишком о многом говорят окружающим. 

- С лестницы навернулся, - объяснил свою разбитую губу Химмэль.

- Я в темноте споткнулся о Зунга и упал, - в свою очередь соврал Югэн в ответ на вопрос, откуда у него шишка на лбу и синяк на скуле.

Конечно, все парни в реалити-шоу сразу же догадались, кто на самом деле надавал им тумаков, однако благоразумно помалкивали. Хватало сплетен папарацци, строивших различные предположения о причине ссоры между Нацуки и Югэном. Те предполагали даже, что юноши подрались из-за симпатий некоей девушки – и старательно разыскивали следы этой гипотетической сердцеедки.

На второй день Химмэль поостыл. Да, Югэн перегнул палку с Мисорой, еще как перегнул - но ведь поговорить-то им можно? 

Он все время вспоминал, как они занимались любовью, какие слова шептали друг другу, как смотрели в глаза. Неужели теперь все это окажется позади? Неужели эта драка все перечеркнула?..

Наступил третий день. Югэн продолжал игнорировать Химмэля, будто позабыл о его существовании. Это и злило сероглазого юношу, и безумно расстраивало. Заговорить с ним первым не позволяла гордость - а постоянные мысли о Югэне выбивали из колеи, мешали сосредоточиться на подготовке к концерту.

«Наглый придурок, вот он кто, - размышлял Химмэль горько. – Почему мне так хорошо с ним?  Так хорошо, что я забываю его связи с Кавагути и Онидзуми?»

Десять минут, выделенных Ихарой, закончились, и юноша поспешил вернуться на сцену. Нужно собраться, и выполнить четырехминутный номер без ошибок! Хватит вести себя как девчонка, которая изнывает от тоски по бросившему ее парню.

- Готов хорошо работать? – спросил его наставник.

- Да, дядюшка Ихара, - твердо сказал тот.

Кинто не успел отдать команду включить музыку, как на сцену вышла его супруга. Ариока окликнула Химмэля, сообщив, что его зовут к телефону. Тот ушел в коридор и взял трубку, гадая, кто может звонить ему в театр – мать, сестры?

- Привет, Химера, - услышал он голос Югэна. – Давай встретимся.

- Я... у меня это... репетиция, - Химмэль даже сперва растерялся. А потом, чувствуя стремительный душевный подъем, несколько раз обрадовано подпрыгнул, повторяя беззвучно: «Да! Да! Да!» Прочистив горло, он придал своему голосу скучающие интонации: - На кой черт мне сдалась эта встреча?

- Послушай... нехорошо все в Камакуре получилось. Нужно поговорить об этом. Пожалуйста.

Сероглазый юноша для приличия выдержал паузу, после чего согласился:

- Так и быть, сделаю одолжение. И где?

Югэн назвал адрес возле парка Асакусы, пояснив, что сейчас там проходят его репетиции - он тоже отлучится, и они смогут поговорить наедине. 

Химмэль заказал такси и бросился переодеваться, не желая терять драгоценного времени. Пришлось соврать дядюшке Ихаре, сказав, что его срочно вызвали на съемочную площадку. Наставник как-то подозрительно на него прищурился, но придираться не стал. 

Таксист узнал своего пассажира, несмотря на бейсболку и солнцезащитные очки, закрывавшие половину лица, и всю дорогу лез с разговорами. Юноша отделывался односложными фразами. Ему хотелось поскорее увидеть Югэна, ни о чем другом думать просто не хотелось.

Увидев ворота парка Асакуса, Химмэль попросил остановиться. Лучше выйти и проделать оставшийся путь пешком – вдруг болтливый водитель увидит Югэна? Сверяясь с адресом на бумажке, он стал разыскивать нужный дом. 

Юноша впервые оказался в сердце старинного района, с момента переезда в столицу ему ни разу не пришлось приезжать сюда. Асакуса резко отличалась от шумного и технологически развитого Синдзюку – здесь не скребут небо многоэтажные здания - почти все постройки двух-трехэтажные, там располагаются торговые лавки, магазинчики, ателье и мастерские. Нет здесь и вызывающе одетой молодежи или легионов закованных в деловые костюмы людей, все прохожие одеты просто и непритязательно, за исключением попадавшихся на пути туристов в ярких футболках и майках – заявившихся в Асакусу посмотреть на знаменитые храмы и купить сувениры. 

Заплутав в лабиринте узких улочек, Химмэль решился обратиться к старику, сидевшему в скобяной лавке, и спросить дорогу. Оказалось, что ему нужно на противоположную сторону парка. Пришлось срезать путь через парковые угодья, прежде чем удалось найти искомую улицу. Сверившись с указателем, он направился в узкий, лишенный тротуара переулок.

«Странно даже, что у Югэна где-то здесь студия, - подумал Химмэль, уходя все дальше от оживленной улицы. – Райончик так себе, здесь живут работяги средней руки и старики, да еще и парк кишит бомжами. Пижон вроде Югэна сюда не вписывается...»

Переулок закончился поворотом, завернув за который он наткнулся на шестерых бедно одетых парней, смолящих сигареты. Завидев пешехода, они тут же перегородили ему дорогу. 

- Эй, ты! ¬– рявкнул один из них, поигрывая алюминиевой битой. - Че потерял на нашей стороне?

- Смотри, какой модник! – загоготал отрывисто другой, тыкая пальцем в его одежду. – Слышь, тут тебе не сраная Сибуя!

Химмэль чертыхнулся, вот же невезение! Он не испугался этих парней - вдоволь насмотрелся на таких еще в забегаловках Симоносеки – но вот драка совсем ему сейчас не нужна. Во-первых, он торопится на встречу с Югэном. Во-вторых, вдруг об этом узнает пресса или агентство? Оставалась, конечно, слабая надежда, что придурки просто скалят зубы. Сняв солнцезащитные очки, юноша окинул их пристальным взглядом:

- Мне пройти надо, - угрожающим тоном сообщил он.

- Ух ты, какие мы страшные! А вот хрен тебе!

В подтверждение своих слов, парень сделал рукой непристойный жест в сторону Химмэля. Тот поджал губы и, больше не тратя времени на дальнейшие разговоры, просто от всей души заехал ему в пах ногой. Хулиган взвыв, привалился к стене. Следующим оказался парень с битой – он замахнулся, но сероглазый юноша успел пригнуться и та, описав полукруг, бряцнула о стену здания. Благодаря неудачной атаке для удара открылся его правый бок, куда Химмэль и врезал кулаком, метя в печень. Булькнув что-то, противник осел на землю.

Тогда хулиганы напали уже скопом, намереваясь задавить драчливого пешехода количеством. Химмэль был готов к этому. Плюнув на все, он дрался так, словно опять оказался в портовом баре среди пьяного сброда. Отправив в нокаут двоих, и готовясь послать туда же третьего и четвертого, он не упустил из вида парня, которому в самом начале отбил яйца - тот, добравшись до валяющейся под ногами дерущихся биты, поднял ее и замахнулся. 

Химмэль заметил упускающуюся на его голову биту в самый последний миг. Он дернул головой в бок, и бита не врезалась, а скользнула по черепу. От этого в ушах завыла пожарная сирена, перед глазами заплясали звезды. 

Следующая атака пришлась на ноги: размашистый удар под коленные чашечки опрокинул Химмэля на землю, пахнущую мочой. Ноги юноши пронзила невыносимая боль, а парень с битой вновь занес ее. 

Осознавая, что сейчас он открыт для нападения, Химмэль успел увернуться, откатившись в сторону. У него была секунда форы, чтобы подняться на ноги. Поврежденные колени взорвались болью, когда он перенес на них тяжесть тела – ни бежать, ни драться после подобной подсечки невозможно. Однако Химмэлю удалось отшвырнуть от себя двух нападающих, прежде чем его вновь уронили на землю и скопом принялись избивать.  

- Вот же говнюк! – кто-то из парней хватил его за шею, поднимая с земли так, чтобы остальные могли наносить удары. – Нас предупредили, что ты упертый.

Азартно бита врезалась в живот Химмэля один раз, второй, после третьего удара у него горлом пошла кровь.

- Все, завязывай, - вмешался тот, кто сдавливал ему шею. Он отпустил юношу, и отступил.  – У него кровь пошла.

- И че? Он мне нос сломал, сука!

- Дурак совсем? А если он сдохнет ненароком? Мы на это не подписывались.  

- И правда, - согласились прочие парни. – Валим отсюда! 

Химмэль, почти теряя сознание, слышал, как они поспешно уходили прочь по переулку, поддерживая своих раненых дружков. Все тело ломило от боли, рот полон соленой крови, поднимающуюся из горла. Юноша попытался пошевелиться, но живот пронзила такая боль, словно в его внутренностях находилась сотня мелких стеклянных осколков. 

- Помогите... - ему казалось, что он прокричал это, хотя с губ сорвался только стон.

Быть может, кто-то будет проходить мимо и обнаружит его? Потом его охватило отчаяние – кто придет в этот проклятый переулок? Сюда даже солнце не заглядывает в разгар дня. Он скорее подохнет, чем дождется помощи. 

Химмэль подтянул к себе руку и взглянул на наручные часы – пять часов вечера. Через полчаса он должен вернуться на съемочную площадку.

Превозмогая себя, он стал ползти. В животе разгорался мучительный огонь, сжигающий его изнутри, по щекам ползли невольные слезы. Неужели этот переулок никогда не закончится и все усилия напрасны?  

Последние несколько метров до выхода из переулка превратились в кошмар наяву. Он уже не понимал, куда и зачем ползет –  помнил только, что ни в коем случае нельзя останавливаться. Еще немного, еще совсем чуть-чуть...

- Что с вами? Нужно вызвать скорую! – заголосил женский голос над ним. К нему вскоре присоединились и другие обеспокоенные голоса.

Химмэль лежал на спине, не находя сил сказать что-нибудь. Перед глазами все мутилось, и он перестал различать, где  реальность и где иллюзия. Он видел перед собой не случайных прохожих, обнаруживших его, а свою мать и какого-то незнакомца. Кёко юна, ей, наверное, лет восемнадцать. Парень тоже молод, у него худое лицо, светлые волосы и большие серые глаза. Химмэль лежит между ними туго перепеленатый – они же склонились над ним и, улыбаясь, шепчутся  друг с другом. Ему не понятно, о чем они говорят – впрочем, это и не нужно. Он слышит в их голосах любовь, рядом с ними он в безопасности...

——————-

- Касаги, если ты куда-то опаздываешь, то пусть тогда кто-нибудь другой сыграет за тебя? – недовольно сказал Иса, после того как Тиэми в очередной раз сорвал ритм, отвлекшись от гитары на часы.

- Прости, - вздохнул тот. – Просто за Нацуки беспокоюсь. Он должен был вернуться два часа назад, а его до сих пор нет.

- Задержался по делам, наверное, и все, - Миура поиграл в руках ударными палочками. – Давай по новой, и на сей раз внимательней, хорошо?

Касаги кивнул, соглашаясь, и постарался сосредоточиться на гитаре. Однако тревожные мысли о пропавшем друге не оставляли его: почему тот опаздывает? Уж точно не ради того, чтобы выслушать отповедь из уст Кавагути! Нацуки не стал бы поступать легкомысленно, и сам себе подставлять подножку, нарушая расписание. Что-то случилось, Тиэми сердцем чуял это.

- Парни! – в студию ворвался взволнованный Дайти Хига. – Вы еще не слышали? Нацуки попал в больницу!

Внутри Касаги что-то оборвалось, грудь сжала щемящая боль. Он едва ли не отшвырнул от себя гитару, и воскликнул:

- Что с ним?

- Точно не знаю. Надо спросить Кавагути.

Иса, Касаги и Хига поспешили в гостиную, где сейчас находился старший менеджер. Там же собрались все прочие юноши, созванные для оглашения печальной новости: пятеро сидели на диванах, и только Югэн, стоя у окна, с безмятежным видом метал дротики в дартс. Кавагути отвечал на вопросы снисходительно, всеми своими манерами намекая, что считает волнение со стороны подопечных излишним:

- Насколько мне известно, Нацуки устроил драку со шпаной. Его довольно серьезно избили. Помимо нескольких мелких травм, у него разрыв аппендикса и сотрясение мозга.

- Его можно навестить? – спросил Касаги.

- Не сейчас. Позже каждый из вас может воспользоваться свободными часами для посещения больницы. Отдельное время на это для вас выделено не будет. Попрошу так же не распространяться о случившемся перед телекамерами, ведь Сибил Гэсиро приказала замять инцидент. 

- Почему? – удивился Иса.

-  Это плохо скажется на репутации Нацуки. Он итак известен своим вспыльчивым характером. Мне пришлось принести глубочайшие извинения перед руководством за то, что я не смог привить ему хоть толику благоразумия. Госпожа Гэсиро решила простить непутевого мальчишку и спасти его репутацию, - пояснил Кавагути. – Официальной версией происшествия будет автомобильная авария. Вы все должны твердо усвоить это.

- А как же его участие в финальном концерте?

-  Боюсь, он выбывает из реалити-шоу, - Кавагути изобразил некое подобие сожаления. – Однако переживать за его карьеру не стоит.  Нацуки пользуется расположением госпожи Гэсиро, и он, безусловно, продолжит карьеру в CBL Records. А вам, молодые люди, сейчас нужно думать только о предстоящем концерте...

- Что за чушь! – неожиданно оборвал речь менеджера Касаги. – Я не верю, что Нацуки устроил драку. Не может такого быть!

- Отчего же? – Кавагути несколько опешил от этой вспышки негодования. – Все шоу он постоянно хамил и распускал руки. Не вижу ничего особенно невероятного в случившемся сегодня.

- Он хамил только тем, кто этого заслуживал! Он хороший парень, не наговаривайте на него. 

- Не переходи границы, Касаги! Он хамил и мне тоже, выходит, я сам виноват?

- Конечно, виноваты, - вмешался Тацу Мисора, с ненавистью поглядев на мужчину. – Вы в обход правил шоу продвигаете вперед своего любимчика, Югэна. И Нацуки единственный, кто не побоялся обвинить вас в этом.

- Замолчи, Мисора, - физиономия Кавагути стала восковой от гнева.

- А зачем молчать? Меня все равно выгонят из агентства после финала тура, - рассмеялся юноша язвительно. – Я хочу рассказать, откуда в Камакуре у Югэна и Нацуки появились синяки! 

- Тебе велели заткнуть рот! – Югэн, до этого молча следивший за скандалом, повернулся к Мисоре и метнул в него дротик. Тот впился в диванную спинку рядом с его головой.

- Пусть он говорит, - возразил Касаги. – А тебе, если ты опять швырнешь в него дротик, я сломаю руку, клянусь.

- Да ты ко мне и пальцем не прикоснешься, Мисс Монро!

- Что за черт! – заорал, окончательно выйдя из себя старший менеджер. – Хватит тут диктовать условия! Я тут главный. И я приказываю вам замолчать всем.

- Иначе – что? Что вы сделаете нам? – заорал Тацу, стукнув кулаком по колену. – Отправите в больницу так же, как и Нацуки? Это ведь вы расправились с ним!

- Ах ты, мразь... - Югэн бросился на него с кулаками.

Касаги кинулся наперерез и, не дав ему добраться до Мисоры, отшвырнул назад. А когда Кавагути схватил его за руку, Тиэми бросил на пол и мужчину тоже. Югэн, еще не веря в серьезность его предупреждения, поднялся на ноги – но  повторная попытка приблизиться к юноше закончилась так же плачевно.

- Касаги, ты совсем спятил? – заорал он.

- Надо было давно навалять тебе,  звездочка наша, - ответил Касаги сквозь зубы, он пребывал в неописуемой ярости. – Если еще сунешься, то пожалеешь. Хватит нам молча сносить твои закидоны.

Кавагути поднялся с пола, отряхивая костюм и оправляя галстук. Стараясь сохранить спокойствие, он заговорил с юношей, поправшим его достоинство:

- Касаги, ты ударил старшего менеджера. Да ты хоть представляешь, что тебе светит за это?..

- А ничего не светит, - Тиэми окинул менеджера высокомерным взглядом. – Вы отлично знаете мою семью. Наши адвокаты вас и Сибил Гэсиро по судам затаскают, если я захочу. Нечего мне тут грозить карами, старый пердун.

- Старый пердун?.. – Кавагути схватился за сердце. 

Он не представлял, как ему следует держать себя дальше. Позвать охрану? Но те не станут применять физическую силу против участников шоу. Донести в агентство на Тиэми Касаги? Однако даже сама Сибил Гэсиро не станет связываться с кланом Касаги, слишком те богаты и влиятельны... 

И что нашло на мальчишку? Раньше Касаги вел себя совсем иначе – держался в стороне от склок, был учтив, не кичился своим знатным происхождением. Нет сомнений, виновник этих перемен в его поведении Нацуки! Выскочка умудрился за эти недели подготовить среди юношей почву для бунта. Теперь Нацуки для них мученик, а Кавагути – злодей и враг.

- Раз уж вы, господин Кавагути, и ты, Югэн, нечестно играете, то и я так могу! Вы больше не будете никого здесь запугивать! А если попробуете, то, клянусь, сильно пожалеете, – повелительно заявил Тиэми. Потом он повернулся к Тацу Мисоре:  – А теперь ты расскажешь мне, почему Югэн и Нацуки подрались в Камакуре.

—————-

Первые сутки в больнице Химмэль почти полностью проспал, отходя от наркоза. Время от времени он просыпался, обводил затуманенным взглядом палату, и вновь проваливался в тяжелый сон. Ему и не хотелось просыпаться. Там, за гранью забытья, его подкарауливала страшная правда, которую он не желал осознавать.

«Нас предупредили, что ты упертый!»

Эти слова, вырвавшиеся у того парня, преследовали Химмэля, терзали его. И, когда сознание полностью вернулось к нему, юноше пришлось признать очевидный факт - драка отнюдь не случайна, ее подстроили. Все сходилось: телефонный звонок, адрес в Асакусе, и попавшаяся на пути банда хулиганов... Значит, Югэн, позвонив ему в театр, вовсе не собирался мириться, объяснять что-либо. Он хотел отомстить. И его план удался, враг добровольно явился к злоумышленникам. 

Мать вызвала в больницу полицию, но Химмэль отказался давать показания. Ему нечего сказать им – пусть он знает имя виновного, но озвучить его не может. Умно Югэн придумал, ничего не скажешь.

Кёко, бледная от страха, пережитого  за сына, умоляла его не сдаваться просто так:

- Нельзя же позволить этим бандитам уйти! Опиши, как они выглядели, пусть полиция займется поисками.

- Я не помню никого из них, - упрямо отвечал Химмэль. 

После полицейских в палату влетел как всегда нервозный Мияно Такаюки. Сероглазый юноша почти не слушал своего менеджера, его внимание привлекли лишь слова о том, что Сибил Гэсиро передает ему соболезнования.

- Вам повезло, что госпожа Гэсиро так добра к вам. Из-за того, что вы сильно пострадали, Нацуки, она решила не никак не наказывать вас за случившееся.

- Мой сын пострадал, а вы говорите о наказаниях? – возмутилась Кёко.

- Подопечные CBL Records должны избегать подобных неприятных историй! Ему следовало поостеречься и не ввязываться в драку.

- Какие вы глупости говорите! По-вашему, Химмэль виноват, что компания отморозков избила его? – закричала на женщина на Такаюки, вынудив того вжать голову в плечи. – И Гэсиро так думает, да? Да пусть она подавится своей добротой! Химмэль может уйти из вашего дрянного агентства в любую минуту, и никакой контракт ему не указ!

- Мама... не надо, - попросил тихо Химмэль.

- Почему не надо? Они свалили всю вину на тебя!

- Все равно ничего не докажешь, - юноша утомленно прикрыл глаза. – Пускай думают, что хотят.

Помолчав, он вновь заговорил, посмотрев на мать, измерявшую палату мелкими беспокойными шагами:

- Что говорят врачи? Я поправлюсь к концерту в Токио Доум?

- Химмэ, ты с ума сошел? – всплеснула руками та. – Конечно же – нет! Доктор сказал, что тебе понадобится минимум месяц, чтобы восстановить здоровье. Не может быть и речи о концерте.

- Но тогда я проиграю...

- Хватит уже думать об этом шоу! – рассерженно прикрикнула на него Кёко. – Я не позволю тебе рисковать собой. Если ты хочешь продолжить работу в этом агентстве – это одно. А вот на концерт я тебя не отпущу, заруби себе на носу.

Она выглядела такой строгой и встревоженной, что Химмэль не нашел в себе сил перечить ей. Наконец, Такаюки ушел, и юноша попросил мать больше никого не впускать к нему.

- Рури и Сакуре я и сама запретила тебя тревожить, но семья Кинто и Ачарья хотят тебя навестить, - сообщила Кёко со вздохом. – И еще приехала целая куча мальчишек из этого шоу, они все сидят в коридоре...

- Сейчас я никого не хочу видеть, - сын упрямо смотрел в сторону. - Может быть, потом.

- Как скажешь, - возникла долгая, душная пауза, прежде чем женщина ее нарушила, горько проговорив: - Прости меня, Химмэ. 

- За что?

- Я думала, что смогу заботиться о тебе лучше, чем твой дед. Думала, рядом со мной тебе будет лучше...

Сын заставил себя улыбнуться, несмотря на свои душевные терзания:

- Мне с тобой лучше, правда.

Кёко сжала его руку, улыбаясь сквозь слезы.

Миновала суббота, а Химмэль упорно запрещал кому-либо, кроме матери, навещать его. Он и сам не знал, как скоро наступит его «потом», когда ему будет не тошно смотреть на сочувствующие лица посетителей. В палату приносили цветы и какие-то подарки в плетеных корзинках с бантами, на которые он не обращал никакого внимания. Юноше на все было наплевать, он хотел лишь одиночества.

У Химмэля противно ныл живот, стреляло болью колено, надсадно пульсировала шишка на голове – впрочем, все меркло перед черным отчаянием в его душе. Он доверился Югэну, готов был выслушать, простить ему сцену в отеле - и обманулся, как последний дурак. Кто, если не дурак, осмелится надеяться, что пара свиданий может исправить амбициозного сукина сына, коим Югэн и являлся?

Тот оказался еще большей сволочью, чем Химмэль думал. Вот так расправиться с тем, кому еще совсем недавно шептал нежные слова в порыве страсти и кого упрашивал о новом свидании! Югэн действительно далеко пойдет, у него, как видно, никогда не будет проблем с совестью. 

А что остается ему, Химмэлю? Лежать тут, как побитая собака, и наблюдать за его триумфом – ведь теперь он не сможет участвовать в концерте в Токио Доум.

В воскресение, двадцать третьего августа, сероглазый юноша включил телевизор, чтобы посмотреть шоу «Ужин у Бао-Бао». Химмэль понимал – это только разбередит его и без того ноющую рану, но сдержаться не смог. Он хотел увидеть Югэна хотя бы на телевизионном экране. Как себя будет держать мерзавец? Неужели ни один мускул на лице не дернется?

Все вышло даже хуже: о нем во время шоу никто даже не упомянул. Ведущий - высокий и полноватый мужчина в аляповатом, невообразимой раскраски костюме-тройке, которого все называли Бао-Бао – задавал гостям своего ток-шоу вопросы, а девять юношей жизнерадостно отвечали на них. Парни держались как обычно, за одним исключением: теперь среди них нет Химмэля.

При виде Югэна, появлявшегося на экране, ему хотелось плакать. Отличный актер! Так разыгрывать из себя веселого и добродушного парнишку, который дружит со всем миром, не говоря уже о соперниках... Нет, плакать нельзя, слишком унизительно! Химмэль выключил телевизор, не досмотрев шоу и до середины.

Просто лежать, вновь и вновь перемалывая в себе отвратительный коктейль переживаний, стало невыносимо. Он опустил ноги на пол и перенес на них тяжесть тела. Живот заныл сильнее, левое колено протестующее завибрировало болью, Химмэль сжал зубы, заставляя себя не обращать внимания на ощущения. Что он, совсем сопляк? Можно подумать, первый раз отлупили! Однажды дед Куроки так треснул его бамбуковой палкой по спине, что он неделю не мог согнуться – и ничего, ходил в школу как ни в чем не бывало. 

Химмэль вышел на середину палаты. Переведя дух, он постарался восстановить в памяти танец, предназначенный для концерта в Токио Доум. Потом начал двигаться. Через несколько секунд резкая боль заставила его остановиться, а больничная пижама смочилась кровью, выступившей из операционных швов.

- Дерьмо! 

Юноша осел на пол, прижимая ладонь к животу. Нужно преодолеть себя! Он должен, должен стать сильнее боли! Если Югэн думает, что сломал его – то крупно ошибается...

- Ничего, - прошептал Химмэль, с трудом добираясь до больничной койки, - не получилось сегодня, получится завтра. Мы еще посмотрим, кто кого!

В понедельник в его палату ворвался совершенно неожиданный гость: Кисё Куроки собственной персоной. Химмэль так удивился его появлению, что потерял дар речи. Выглядел дед по своему обыкновению крайне раздраженным.

- Химмэ? – господин Куроки окинул внука колючим взглядом, не упуская ни одной мелочи, при этом его лицо пожелтело от волнения.

Вслед за дедом в палату вбежала причитающая медсестра, обязанная в отсутствие Кёко приглядывать за Химмэлем:

- Господин, сюда нельзя входить! Госпожа Нацуки строго запретила пускать посетителей...

- Он мой внук! – рявкнул на нее тот, напугав женщину до полусмерти.

- Прошу вас, не беспокойтесь, - вмешалась Анэко Куроки, вошедшая последней. Она миролюбиво улыбнулась медсестре, стараясь ее задобрить: - Мой муж, Кисё Куроки, отец Кёко Нацуки и дедушка Химмэля. Мы имеем полное право находиться здесь.

Химмэль, наконец, вышел из ступора и заговорил:

- Что вы тут делаете?

- Узнали о беде, которая случилась с тобой. И приехали, - ответила Анэко, приблизившись к койке. – Мы очень беспокоились о тебе.

- И зря, - ответил тот холодно. – Уходите, я не хочу видеть вас.

- Так мне позвать охрану? – осторожно осведомилась растерянная медсестра.

- Нет, - возразил Кисё Куроки решительно.

- Да, - не менее решительно сказал сероглазый юноша.

- Перестаньте же вы оба! – прикрикнула на них Анэко Куроки. – Химмэ, не сердись. Мы приехали из Симоносеки ради тебя, не надо вот так нас прогонять. Давай побеседуем, прошу тебя. Ну, ради меня, милый! – она накрыла своей старческой дрожащей рукой его ладонь.

Химмэль закусил губу и промолчал, что бабушка расценила как согласие. Выпроводив медсестру, госпожа Анэко прикрыла дверь и вернулась к внуку. 

- Мы смотрели твое шоу по телевизору, Химмэ, - ласково проговорила она. – Вы все там такие молодые, красивые, талантливые, прямо загляденье. И ты теперь звезда, все твои друзья и знакомые в Симоносеки только о тебе и говорят...

- Хватит о глупостях, - оборвал жену Кисё. – Срам один, а не шоу! Рассказывай лучше, почему ты в больнице оказался! Томео сказал, ты подрался с какой-то бандой.

- Ну подрался, и что теперь? – хмуро пожал плечами юноша, не глядя на деда.

- Так и знал – не закончится добром твой переезд в Токио! Не сумеют тебя Томео и Кёко контролировать. Совсем ты тут распустился, молодой человек, - закричал на него дед. – А Кёко хороша – скрыла от меня, что ты старшую школу бросил. Да если я тогда узнал, то сразу бы приехал и забрал тебя! Но ничего, как вернемся с тобой в Симоносеки – я заставлю тебя взяться за ум.

Химмэль, и без того бледный, посерел как мертвец после тирады деда.

- Я не вернусь в Симоносеки! - его голос охрип от всколыхнувшегося в нем протеста.

- Вернешься, Химмэ. Мы за тем и приехали с твоей бабушкой, чтобы тебя с собой увезти. Раз Кёко не может тебя воспитывать, придется мне вновь принять эту ответственность.

- Ты меня не слышишь? – тоже закричал Химмэль. – Я не вернусь в Симонесеки!

- Да кто тебя спрашивает? Ты несовершеннолетний, и обязан жить там, где тебе скажет опекун. Я твой опекун, и я забираю тебя с собой.

- Иди к черту со своим опекунством, у меня есть мать!

- Ты думаешь, Кёко помешает мне? – жестоко рассмеялся господин Куроки. – Да она не осмелится перечить моим приказам. Уж её-то я уму-разуму научил! Твоя мать сделает так, как я хочу, ясно тебе? Заруби себе на носу: ты принадлежишь мне, а ней ей, Химмэ.

Юношу затрясло, он задыхался от ужаса. Это походило на ночной кошмар, снившийся ему первое время после переезда в столицу. Во сне его заставляли возвращаться в Симоносеки, в ненавистный дом деда и он просыпался в холодном поту. А теперь кошмар стал явью – Кисё Куроки намеревается вернуться в его жизнь! И не просто вернуться, а разрушить все, что внук успел добиться.

Химмэлю хотелось просто схватиться за голову и во всю глотку заорать, чтобы стены ходуном заходили. Что за проклятье довлеет над ним? До чего ему ненавистно было это чувство собственного бессилия, чувство загнанности и подчиненности чужой воле! Почему Куроки не оставит его в покое? Неужели старик не понимает – он лучше станет бродяжничать, нежели вернется к ним?..

- Не расстраивайся так, Химмэ, - попыталась утешить внука Анэко. – Ты все еще сердишься на деда. Но не пора ли забыть прошлое?

У нее разрывалось сердце при взгляде на него. Бедный мальчик! Изувеченный, с почти прозрачной кожей и синеватыми кругами под глазами, напряженный как струна... Конечно, он так и не простил своего опекуна. И решение Кисё силой забрать его домой не прибавит теплоты в отношения деда и внука! Но возможно позже, успокоившись, Химмэль поймет – так лучше. Поймет, что Кисё любит его, несмотря на всю свою строгость.

После отъезда Химмэля в столицу, Кисё стал сам не свой. Потерял аппетит, сон, постоянно пребывал в дурном расположении духа. Анэко знала причину происходящего – он просто-напросто тосковал по внуку. Кисё, несмотря на все причиненные непокорным мальчишкой неприятности, не испытал облегчения, когда тот исчез из их жизни. Напротив, жизнь супругов Куроки как будто потеряла источник света, оживлявший ее доселе. Химмэль был этим источником света.

Все эти месяцы, прошедшие с момента переезда внука, Кисё мечтал о возвращении Химмэля. Анэко даже предложила мужу переехать в Токио, поближе к родне. Возможно, он согласился бы, однако весть о госпитализации внука перечеркнула вполне мирные планы воссоединения с Химмэлем. Кисё впал в ярость, проклиная и себя, и дочь, и столицу, таящую в себе столько опасностей.

«Как я мог доверить его Кёко? – восклицал он. – Она все такая же безответственная девчонка, что и раньше! Она не уберегла Химмэ, недоглядела!»

- Как только поправишься, мы увезем тебя, - безапелляционно сказал господин Куроки внуку. – Ты снова пойдешь в школу, после поступишь в университет. Я сделаю из тебя приличного человека.

- Никуда я с тобой не поеду, сказал уже, - с прежним упрямством ответил сероглазый юноша. 

Дверь едва не слетела с петель от толчка, которым ее наградила Кёко. В руках она сжимала мокрый зонтик, на ее волосах лежали капли воды. Сопровождала ее та самая медсестра.

- Что вы здесь делаете? – упустив приветствия, сразу спросила дочь родителей. 

Женщина и не пыталась скрыть своей враждебности. Звонок медсестры, сообщившей о незваных гостях, не на шутку испугал ее. Она ничего не знала о приезде матери и отца в Токио, чутье же подсказывало ей, что те заявились к Химмэ отнюдь не вручить подарки. Кёко, как раз ехавшая в больницу к сыну, к своей досаде застряла в пробке – однако тревога буквально сжигала ее изнутри, и, оставив машину на обочине дороги, она под проливным дождем побежала в больницу.

- А сама как думаешь? Почему мы узнаем о беде, случившейся с Химмэ не от тебя, а от Томео? – зарычал на дочь Кисё Куроки. – И это не единственное, что ты скрыла от нас.

- Я не обязана отчитываться перед вами, - огрызнулась Кёко, не обратив внимания на его грозный вид.

- Не будь ты замужней женщиной, я бы напомнил тебе про хорошие манеры, Кёко! Плохо же учит тебя уму-разуму муж, - Кисё окинул дочь презрительным взглядом. – Я совершил ошибку, разрешив Химмэлю переехать в Токио. Ты, глупая и бесхарактерная женщина, позволила ему совсем отбиться от рук. Мы с твоей матерью приехали, чтобы забрать внука обратно в Симоносеки.

Зонт выпал из рук Кёко на пол, она стала такой же мертвенно-серой, как и Химмэль.

- Нет! – прошептала женщина сдавленно. – Не позволю!

- Я не спрашиваю твоего разрешения. Я констатирую факт.

Кёко - чувствуя себя рыбой, вытащенной из воды - повернулась к сыну. Их глаза встретились, и в них она прочла безмолвную мольбу о помощи. Это придало ей сил, решимости – и Кёко, повысив голос, возразила отцу:

- Никуда вы его не увезете. Он мой сын и останется со мной, - указав на выход, она прибавила: - А теперь уходите. Вы не имеете права находиться тут.

- Да ты совсем страх потеряла, дрянная девчонка? – загремел Кисё Куроки.

- Позовите охрану, - велела Кёко медсестре, и та выбежала из палаты рысцой. – Лучше уйди добровольно, отец. Иначе тебя выставят силой.

- Кёко, да что с тобой такое? – заплакала госпожа Анэко, испуганная столкновением супруга и дочери. – Перестань упрямиться...

- Молчи, мама! У тебя ведь это лучше всего получается. Ты всегда молчала и соглашалась с ним, даже если он ошибался. Но я не ты, и молчать больше не буду. Я не больше не отдам вам сына, - дочь подошла к отцу вплотную, бросая ему вызов. – Теперь мы будем жить так, как захотим. Без твоей указки, отец! А теперь убирайся отсюда, и не смей приходить без моего ведома.

На лбу господина Куроки вздулись жилы, а рот скривился в уродливой гримасе. Дерзость дочери, отказавшейся повиноваться приказу, заставила его сердце бешено колотиться, едва не выскакивая из груди. В уме не укладывалось просто! Да как она смеет вставать у него на пути? Совсем забыла, кто главный в их семье?

От увесистой пощечины, коей он наградил дочь, Кёко едва не упала. Она невольно вскрикнула и пошатнулась, с трудом удержав равновесие.

- Не смей ее трогать! – взорвался Химмэль в тот же миг. 

Он, позабыв про боль, рывком соскочил с койки и ударил дела кулаком в челюсть. Кисё Куроки отбросило к окну под истощенный вопль матери и бабушки. 

Кёко, обнимая трясущегося от ярости сына, принялась подталкивать его к койке. Анэко, подбежав к мужу,  удерживала его, чтобы он не кинулся на внука. Тот, ощущая разливающуюся по подбородку свинцовую тяжесть, почти растерянно воскликнул:

- Как ты посмел ударить меня? 

В палату вошли двое мужчин в униформе охранников. Коротко осведомившись у Кёко о том, кого следует выпроводить, они попросили чету Куроки немедленно покинуть помещение.

- Я не оставлю все вот так! - пообещал, уходя, господин Куроки.

Химмэль и Кёко проводили их мрачными взглядами, приходя в себя после пережитых треволнений.

- Не слушай его, Химмэ, - твердо сказала Кёко, - я не позволю ему распоряжаться твоей судьбой.