СЕЙЧАСТЬЕ

— Ну вот, сынок... — мама укладывает в холодильник последние контейнеры с кимчи и закрывает дверцу. — В кои-то веки твой день рождения удастся отпраздновать в семейном кругу... А то уже сколько лет ты все работаешь и работаешь...

— Да, мам, — Чонгук потягивается в кресле и откладывает смартфон. — Даже как-то непривычно. Но хочется настоящего, идеального, семейного дня рождения. Чтобы только мы, только наша семья, да?

Хён с утра уехал куда-то, и Чонгук немного подобиделся, потому что мог бы и отложить свои дела в день рождения младшего брата, но отец притаскивает альбом с детскими фотками, и Гукки внутренне напрягается: это означает, что пришло время для старой семейной традиции троллинга именинника посредством рассматривания и комментирования младенческой обнаженки.

— Смотри, какая у тебя была попка, — умильно всплескивает руками мама. — Сладенький такой мальчик...

— Мам, перестань! — Чонгук краснеет, потому что слышать от мамы слова, которые совсем недавно шептал ему Тэ, — это такие флешбэки ловить, что не знаешь, куда деваться!

— Госпожа Чон, — отец хихикает, — не смущай мужчину!

— Единственный мужчина здесь, — строго говорит мать и складывает руки на груди, — сейчас оторвет свою задницу от дивана и пойдет мариновать мясо, пока твоя собака не решила, что тебе необходима помощь. А мой Чонгукки навсегда останется для меня моим сладеньким малышом.

И, судя по выражению ее лица, этот постулат обжалованию не подлежит.

— А носик, смотри-ка, носик... — продолжает она, похрустывая яблоком.

— Да уж, — смущенно тянет Чонгук, разглядывая свою детскую носопырку, — носик, безусловно, подрос...

В прихожей хлопает дверь, и Чонхён вваливается в дом так, будто продирался через толпу папарацци. Чонгук, кстати, не удивился бы, если бы так оно и было бы.

— Все, братва! Я нам в Самсане дом на море застолбил, так что пакуйте выпивку — выезжаем прямо сейчас!

Чонгук вскакивает.

— Да ладно, хён? А там будет...

— И бассейн тоже! — кивает Чонхён так радостно, словно день рождения сегодня у него.

Если честно, Чонгукки немного грустно, потому что бантан нет рядом в этот день, а он как-то уже привык к тому, что день рождения его проходит между делом, в суете, но зато в шуточках и подколках ребят.

Рядом с ребятами.

Но он отгоняет от себя эти мысли.

Хёнам надо отдохнуть.

В том числе и от него.

Расслабиться.

Сменить обстановку.

Соскучиться, наверное, тоже нужно.

Друг по другу.

И он подставляет лицо морскому ветру, пока автомобиль летит к острову по длинному белому мосту, распугивая заполошных чаек. Но глаза все равно немного слезятся. Наверное, от ветра.

Чонхён выбирал дом явно под себя, даже о бильярде позаботился, и Чонгук хихикает, глядя, как старший брат вприпрыжку несется по зеленому газону к морю, на ходу стягивая с себя футболку.

— Чонхённи, крем солнцезащитный не забыл? — кричит мама с просторной террасы, пока отец что-то там колдует над барбекюшницей. — И зачем он выбрал нам такие хоромы, не пойму? Нас ведь всего четверо...

А Чонгук бродит по комнатам и задается тем же вопросом.

В одной, самой светлой, с захватывающим видом на бухту из панорамных окон, он задерживается дольше. Большая белая кровать, мягкий ковер, в углу уютное кресло с торшером. Тэхёну тут точно понравилось бы. Соседняя, отделанная черным деревом, больше, конечно, в стиле Юнги. Там можно задернуть шторы, и получится настоящий склеп — все, как хён любит. А есть еще комната, в которой Хосок с Чимином могли бы танцевать, не стесняясь — там целый танцпол на балконе можно устроить. Сокджин бы, понятно, комнату рядом с кухней выбрал, поближе к холодильнику... А лидер окопался бы в библиотеке, вот просто к бабке не ходи!

Конечно, если бы ребята были здесь...

Чонгук выходит из дома и пристраивается на качели, тросы, перекинутые через толстую ветку дерева, немного поскрипывают. Он закрывает глаза, откидывает назад голову и старается надышаться ветром. Напитаться этой тишиной. Этой безлюдностью. Этой свободой от всего и всех.

Но от комка в горле даже ветер не помогает.

Какой-то, день рождения, — грустный праздник.

— Бу-бу-бу... — слышится ему где-то за спиной, и он сначала думает, что это чайки, наверное, ворчливо переругиваются... Но звук усиливается, и Чонгук резко оборачивается, потому что...

Ну точно!

Две довольно крупные «чайки» — одна широкоплечая, в свободной белой футболке и джинсовых шортах, другая, пониже ростом, в непонятной белой халабуде и узком трико, — пересекают, переругиваясь, сочный зеленый газон:

— Я старше, поэтому, мне виднее...

— Еще скажи, что ты выше, ПОЭТОМУ тебе виднее...

— Не спорь с хёном, хён может мочкануть...

— Хёну тоже можно мочкануть, тогда это будет называться самообороной...

— Хён может оторвать твой шепелявый язык, и тогда...

— И тогда хёна мочканёт уже ПиДи-ним, потому что мои партии в песнях придется читать тебе...

— И все-таки, на спиннинги рыбачить здесь не получится, я тебе говорю, мой хороший, я в рыбалке восьмой год, и все не так однозначно...

— И все-таки, я попробую...

— Эй, — зовет Чонгук.

Две крупные «чайки» оборачиваются.

— О! Чонгукки! — спохватывается Юнги. — Прикольное местечко! Го на рыбалку!

— Только панамку надень! — добавляет Джин. — Кстати, с днем рождения!

— Да, точно, — Юнги почесывает затылок. — С днем рождения, да...

Чонгук физически ощущает, как улыбка растягивает его лицо максимально настойчиво, он подлетает к ребятам и обнимает их так, будто с их последней встречи пронеслась целая жизнь и еще пара семейных юбилеев.

— Вы чего тут делаете? — краснеет он от радости, когда Джин шутливо боксирует его живот.

— Как это? — недоумевает старший хён. — День рождения твой праздновать приехали. Иди, там госпожа Ким и госпожа Мин тебе какие-то подарки понатащили...

Чонгук задыхается от неожиданности:

— Вы... с родителями, что ли?

— Мы их не приглашали, — кивает Юнги. — Они нас особо, кстати, и не спрашивали... Ну ты идешь на рыбалку или нет?

— Сейчас, — Чонгук трусцой направляется к дому. — Я поздороваюсь только...

— Если мама все-таки купила тебе тот аукционный ликер, — кидает ему вдогонку Юнги, — не забудь поделиться с любимым хёном!

— Вот именно! — кивает Сокджин. — Любимый хён будет рад! А если Юнги перестанет спорить со старшими, то мы и его угостим.

— Ты хочешь сказать, что это ты — любимый хён макнэ? — бурчит, удаляясь по тропинке к морю, Юнги. — Ха-ха три раза...

— Я просто констатирую общеизвестные факты...

— А почему тогда Чонгукки именно ко мне приходит каждый раз...

— А кто поздравил Гукки первым с днем рождения в этом году?

— Ты отправил сообщение на два дня раньше!

— Это чтобы не забыть!

— Ты в следующий раз его в январе поздравь, чтобы с годом не промахнуться!

Семейства Минов, Кимов и Чонов уже вовсю суетятся на террасе, накрывая на стол, и Чонгук по очереди подставляется в объятия, выслушивая поздравления.

— Здоров, чемпион! — хлопает Гукки по плечу кто-то, незаметно подкрадываясь сзади.

Сокджун, брат Джина, по традиции, приподнимает мелкого на руках, но тут же морщится и ставит на землю:

— Эй, ты куда мышц наел, а? Хён тебя не поднимет даже!

— Не наел, а накачал, — смеется, подходя, Джунки.

У брата Шуги улыбка такая же, а вот характер получше, и он все время смеется и сует Чонгуку в руки коробки с подарками.

— Мы тут подумали, а если с вон той горки скатиться на надувном матрасе, как думаешь?

— Господи, Джунки, — хлопает руками госпожа Мин. — Ну здоровый лоб, а ума как не было, так и нет! Отнеси лучше соджу в холодильник.

Брат Юнги уныло бредет выполнять поручение, а Чонгук отправляется наверх, в спальню, чтобы отнести подарки и переодеться. Идея с матрасом не дает ему покоя: получится наверняка круто! И тут же спускается назад, потому что снизу доносятся такие истошные крики, что... блин, ну, ошибки быть не может...

— Чонгукки! — орет Хосоки-хён, налетая на именинника сразу всеми своими конечностями и вертлявой тушкой заодно. — Почему так тихо? Где музыка? Где дискотека? Где танцевальный угар и неадекватность движений? Где вот это вот всё?

— У моего сына сегодня гипервозбуждение, — усмехается мама Хосока и тепло обнимает Чонгука, — С днем рождения, наш замечательный мальчик!

— Гипервозбуждение — это нормальное состояние моего брата, — смеется Джиу и тоже подходит с объятиями. — Он изобрел это понятие, я серьезно!

— Лично я — в теннис! — продолжает орать Хосок, как будто в доме остался еще хоть кто-то, у кого не заложило уши от его воплей. — Кто со мной?

— Я! — кричат откуда-то с заднего двора, и в дверном проеме появляется сестра Намджуна. — С днем рождения, Чонгукки!

— Кёнмин, ужасная девочка, — кричит мама Намджуна, — Сейчас же помоги выгрузить вещи из машины брату!

— Я за него купаю и выгуливаю Мони с тех пор, как он стал звездой, — вопит Кёнмин, отбирая у Хосока ракетку, — Теперь его очередь напрягаться.

— Чон Чонгук! — обнимает лидер. — Как ты вырос! Поздравляю тебя!

— С тех пор, как мы виделись последний раз, не прошло и месяца, хён, — смеется Чонгук, и у него, если честно, уже устали щеки, но улыбка существует на лице сама по себе и расцветает с паузой в одну микросекунду снова и снова.

— И ты успел возмужать, — кивает Намджун и затаскивает в дом какой-то очень тяжелый ящик.

— Это что? — разглядывает ящик Сокджун.

— Аппарат... — загадочно поблескивает глазами Намджун. — ...для.

— Нет, хён... ну нет... — Чонгук готов плакать от смеха и счастья одновременно.

— Да, Чонгукки, да... — Намджун веселится от души. — Для сладкой ваты.

— Урра! — орут, почему-то, Джунки с Сокджуном.

— О, как наши малыши впечатлились, — хихикает Джиу. — Мы купаться вообще идем? Или у нас тут море ради интерьера?

— Сейчас, — кивает Чонгук, стаскивает со стола рисовый пирожок и ускакивает (в который раз!) на второй этаж по лестнице, — Только переоденусь.

Он торопливо достает из сумки купальные шорты, стягивает футболку, широкие штаны...

— Стой! — раздается откуда-то сзади низкий чуть хриплый голос, от которого сразу мурашки табуном. — Замри.

Тэхён неслышно подходит сзади и кладет руки на плечи.

— Дай мне полюбоваться.

Чонгук не оборачивается, снова улыбается, откидывает голову назад и утыкается макушкой и в теплые губы Тэ.

— Привет, — шепчет он счастливо-счастливо, так, что даже шепот у него дрожит.

— С днем рождения, малыш, — легонько целует его в лоб Тэхён.

— Ты приехал, — выдыхает Чонгук, разворачивается и сгребает Тэхёна, прижимает к себе. — А говорил, что не увидимся...

Тэхён склоняет голову к плечу, смотрит на него и шепчет:

— Пришлось.

— Пришлось? — Чонгук обиженно поджимает губы. — Почему?

— Скучал, — пожимает плечами Тэ. — Смертельно. Чуть не умер.

Поцелуй хёна долгий, тягучий, многообещающий, но его приходится прервать, потому что снизу доносятся голоса Ынчон и Чонгю, и Тэхён отстраняется.

— Тебе стоит спуститься и принять их подарки, Гукки, — шепчет он, задыхаясь, — только важно: сразу оба подарка принять, одновременно, а то они подерутся.

Чонгук хихикает и спускается по лестнице, и тут же чуть не падает под весом двух напрыгнувших на него тел.

— Чонгукки-хён, Чонгукки-хён, — кричит Чонгю, — я нарисовал это для тебя!

— Оппа, можно, я первая, можно, я первая? — верещит Ынчон, и мама Тэхёна безуспешно пытается их угомонить, а потом просто вздыхает обреченно и кивает отцу Тэ, — иди, сам с ними разбирайся.

— Нет, дорогой, — слышится откуда-то с террасы звонкий голос мамы Чимина, — ты не будешь прыгать с балкона в бассейн. Успокойся, пожалуйста.

— Я просто попробую! — доносится голосом Чихёна. — Просто. Попробую.

— Только через мой труп! — не сдается мама.

— Так, — говорит отец Чимина строго. — Никто никуда не прыгает, и трупов здесь сегодня не будет, мы на день рождения приехали.

— А что, Чимини тоже здесь? — оборачивается Чонгук к Тэхёну.

— Чимини, он... — Тэхён мнется. — Он, наверное, еще не вернулся...

Чонгук кивает. Он знает, что Чимина нет в стране, поэтому не обижается. Но все равно как-то грустно.

— Так, — упирается руками в бока Джиу. — Я в последний раз спрашиваю, мы идем купаться или нет?

На берегу в гробовом молчании восседают на лежаках Чонхён, Юнги и Сокджин, и сразу понятно, что обстановка напряженная.

— Что у вас тут? — интересуется Сокджун. — Скучаете?

Джунки проносится к морю, зачерпывает в ладони воды и выливает ее на голову младшего брата:

— Не время спать, Мин Юнги! Подъём!

Шуга вскакивает с несвойственной ему резвостью и уносится за братом с желанием отомстить, а Джин ржет, хлопая руками по животу, как тюлень:

— Так ему и надо! Будет хёнов уважать!

— Кому пива? — ставит Намджун на землю тяжелый пакет.

— Всем! — кричит Чонгю.

— Всем, кроме Чонгю, — поправляет брата Тэхён.

— Кстати, а мы ведь можем покататься на...

— Нет, Джунки, — качает головой Чонхён. — Нет...

— ... на банане...

Через минуту Джунки с Сокджуном уже несутся к лодочной станции, и ярко-жёлтый банан спускают на воду работники пляжа.

— Джунки нельзя кататься на банане, — говорит Чонхён многозначительно.

— Джунки УЖЕ катается на банане, — кричит Джунки, застегивая на себе спасательный жилет. — А вы уверены, что без жилета нельзя?

— Началось, — вздыхает Чонхён, глядя, как качает строго головой работник пляжа.

— О чем вы тут говорили? — интересуется Чонгук, присаживаясь на лежак между Юнги и Джином.

— О самокопаниях, — поясняет хрипло Шуга. — Наш вредный старший хён говорит, что человеку нельзя безраздельно любить себя — человек должен относиться к себе критически.

— Ну и? — переводит Чонгук взгляд на Сокджина.

— Ну и я предложил ему начать с себя, раз такой умный.

— А я согласен, — разваливается рядом прямо на нагретой солнцем гальке Намджун. — Я вот все чаще думаю, что серости и посредственности во мне гораздо больше, чем могут подумать обо мне люди...

Чонгуку от таких разговоров скучно, и он утягивает Тэхёна купаться.

— Расскажи мне, как ты отдыхал, — мурлычет Чонгук, катая на спине уцепившегося за плечи Тэхёна.

— Макнэ, я тебя умоляю, я отчитываюсь тебе каждый вечер о том, как я отдыхаю...

— А я еще хочу послушать...

— Ты хочешь послушать, как я скучал по тебе, так и скажи, - фыркает Тэхён и подпрыгивает, толкая голову Чонгука под воду.

Тот выныривает, отфыркивается, а потом смеется и виснет на Тэхёне, обхватывая его ногами за талию.

— Прекрати, Чонгукки, — смеется Тэхён. — Здесь есть дети.

— Дети далеко — бормочет Чонгук, улыбаясь.

— Эге-гей! — проносится мимо на банане Джунки. — Покатушечки!

Он наклоняется сильно влево, и банан переворачивается, и все пассажиры с визгом падают в воду.

— Дети близко, — кивает в его сторону Тэхён. — Я никогда не привыкну, что это Юнги в их семье младший брат, а не Джунки.

— Я, если честно, терпеть этого не могу: объяснять очевидные вещи неглупым, в общем-то, людям, у которых случился неожиданный ступор на фоне предумышленных самокопаний — доносится до них шугино ворчание, когда они выбираются на берег и укутываются в полотенца.

— Неглупым... — хмыкает Джин. — Намджун, я бы на твоем месте оскорбился.

— Вообще-то, — Намджун вздыхает, — Юнги прав. Мне все время кажется, что кто-то где-то совершает по-настоящему важные поступки: совершает великие открытия, проводит весомые исследования...

— Намджун, прекрати! — ворчит Юнги. — Ну смешно, ну правда... Ты уже битый час обзываешь себя «посредственностью» и «серостью», у которой нет ничего особенного, что бы она могла противопоставить миру, приводишь мне доводы критиков и цитаты классиков, но до сих пор не ответил на мой вопрос: почему до тебя дошло это только сейчас?

— А! — кричит Намджун. — То есть ты тоже считаешь меня посредственностью!

— Ну... — Шуга чешет в затылке, — у меня в заводских установках по умолчанию считать посредственностями всех окружающих. Мне это строить и жить помогает...

— Юхуху! — проносится мимо на каком-то замысловатом надувном катамаране Джунки. — Сокджунни, веселее, чего такой хмурый!

— Он его живым оттуда не выпустит, — констатирует Джин, глядя на полузеленое лицо своего старшего брата, уцепившегося в ручки катамарана как в свою последнюю надежду выжить.

— По пиву? — предлагает Джиу, переворачиваясь на живот. — Чонгукки, прикрой меня полотенцем, пожалуйста.

— Мне вот интересно, что ты сейчас делаешь? — озадаченно разглядывает девушку Тэ.

— Загораю, — бормочет сонно Джиу куда-то в горячую гальку.

— Ты накрыта полотенцем с ног до головы, на голове у тебя панама, — рассуждает Тэ. — Какая именно часть тела у тебя загорает?

— Душа, — невозмутимо поясняет Джиу и снова утыкается в телефон.

— И все-таки, мне хотелось бы, чтобы во мне нашлось что-то действительно особенное, — задумчиво продолжает Намджун. — Знаешь, по-настоящему с особенное. Как у Шин Джихо — его талант пианиста, например. Такое, чего нет у других.

— Ноги! — орет вдруг Шуга. — Ноги! Сука, ноги твои, блять, невероятные, и только попробуй сказать мне тут, что у тебя ноги — ничего особенного, такие же как у других!

И Юнги в порыве бешенства стягивает штаны, оголяя собственные бедра и голени.

За этим двусмысленным занятием и застает их Хосок.

— Я... — говорит он и пялится на Намджуна, который сидит на лежаке, и на Юнги, который стоит у лежака со спущенными штанами и сильно вспотевший и возбужденный. — ... даже боюсь спрашивать, то ли это, о чем я подумал...

— Спасите... — доносится слабый голос откуда-то с пляжа, и к лежакам подходит, еле переставляя ноги, Сокджун.

— А ведь я говорил, — поднимает вверх палец Чонхён, — Не нужно Джунки кататься на банане... Кстати, где он?

Сокджун молча тычет пальцем в сторону моря:

— Он намеревается перевернуть донат.

— Донат нельзя перевернуть, — качает головой Юнги.

— Вот и работник пляжа так сказал, — Сокджун протягивает руку и с благодарностью принимает из рук младшего брата спасительно холодную бутылку пива. — Но Джунки сказал, что он неправ.

Когда Джунки, порядком уставшего от катания, укладывают, наконец, на лежак животом вниз и накрывают розовым полотенцем в клеточку, в результате чего он напоминает сильно распластанную по планете черепашку, Минкён зовет всех к столу.

— За Чонгука! — провозглашает тост отец. — Будь счастлив, сынок, мы гордимся тобой.

— Все мы! — поднимает бокал отец Сокджина.

Чонгук улыбается и думает, что, наверное, идеальный семейный день рождения — он именно такой.

Если бы только...

— Ну, — раздается откуда-то с подъездной дорожки. — Я так и знал, что вы начнете без меня!

— Чимини! — подскакивает Чонгук. — Ты как здесь? Ты же...

Чимин уставший, помятый, в руках — сумка и коробка с подарком.

— Эй, мелкий, — смеется он. — Ты же не думал, что я пропущу твой день рождения?

— Успел-таки? — смеется его отец. — Билетов не было, и он готов был лететь даже с тремя пересадками, но подвернулся билет...

— Я был готов лететь даже в кабине самолета на коленках у второго пилота, если честно, — хихикает Чимин. — Но мне не позволили.

— Странно, — смеется Сокджин. — И почему это?

— И я бы не позволил, — хмуро замечает Юнги.

И все хором хохочут.

— Только не говорите, что детский альбом с фотографиями вы уже рассматривали? — спохватывается Чимин.

— Ну неееет, пааааап, — Чонгук заливается краской, — ты же не привез его с собой....

— Ты за кого меня принимаешь? — возмущается отец. — Конечно, привез! Чимини, я приберег этот момент...

— Голенький Чонгукки, голенький Чонгукки! — верещит Джиу. — Скорее, я должна на это посмотреть!

— Ты потом должна будешь на нем жениться, — останавливает ее Хосок, — имей в виду. И автоматически проспоришь мне сто баксов!

— Почему? — интересуется с подозрением мама Хосока.

— Она поклялась на стодолларовой купюре, что никогда не выйдет замуж за мужчину младше себя!

— Ладно, — смущается Джиу. — Я буду смотреть фотки одним глазом, так пойдет?

И все снова смеются.

И Чонгук улыбается снова, глядя, как бантаномамочки усаживают Чимина, угощают его вкусностями.

И думает, что, да.

Именно таким и должен быть идеальный семейный день рождения.