30. Несколько ответов и новые вопросы

Этот дом поражал аккуратностью и частотой, но его цветовая гамма и обилие везде и всюду виньеточек, оборочек и кружевных украшений выводили Брайса Хэммонда из равновесия. Все в доме было либо зеленого, либо желтого цвета. Абсолютно все. Ковры на полу были зеленые, стены бледно-желтые. В гостиной диваны были обиты желто-зеленым материалом с цветочным орнаментом, причем таких кричащих оттенков, что хотелось надеть темные очки. Два стоявших в комнате кресла были изумрудно-зеленого цвета, а две кушетки — канареечно-желтого. Желтые керамические лампы были накрыты зелеными волнистыми абажурами с кружавчиками и зеленовато-желтым орнаментом. На стене висели две большие картины: на каждой из них были изображены желтые маргаритки на зеленеющем поле. В спальне было еще хуже: обои с крупными цветами были намного ярче обивки на диванах в гостиной, а ярко-желтые драпировки дополнялись такими же оборчатыми занавесочками. По кровати было разбросано около десятка декоративных подушечек: часть из них была зеленого цвета с кружевными желтыми оборками, другая часть — желтого цвета, но с зелеными кружевами.

По словам Дженни, в этом доме жили Эд и Тереза Ланге, три их сына-подростка и семидесятилетняя мать Терезы.

Обитателей дома они не нашли. Брайс порадовался хотя бы тому, что в доме не было трупов: посиневшие и раздувшиеся мертвецы выглядели бы среди этого почти маниакально жизнерадостного окружения особенно жутко.

Кухня тоже была выдержана в зеленой и желтой гамме.

Подойдя к мойке, Тал Уитмен вдруг произнес:

— Вот это да! Взгляните-ка, шеф.

Брайс, Дженни и капитан Аркхэм подошли к Талу, двое других полицейских остались сзади, в дверях, вместе с Лизой. Невозможно было угадать заранее, что обнаружится вдруг в кухонной мойке в этом городке, посреди всего этого кошмара. Быть может, чья-нибудь голова. Или еще одна пара отрезанных рук. Или еще что-нибудь похуже.

Но на этот раз ничего ужасного в мойке не было. Просто странное.

— Хватит на ювелирный магазин среднего размера, — сказал Тал.

Двойная мойка была доверху наполнена ювелирными изделиями и украшениями. В основном это были наручные часы и всевозможные кольца. Часы здесь были и мужские, и женские, всех марок: «Таймекс», «Сейко», «Булова» и даже одни «Ролекс». Некоторые из часов были на браслетах, некоторые — без них, но не было ни одной пары часов на кожаном или пластмассовом ремешке. Здесь были десятки обручальных колец, их бриллианты ярко сверкали из мойки. Много было колец и перстней с камнями, соответствующими знаку зодиака: с гранатами, аметистами, гелиотропами, топазами, турмалинами, с рубинами и изумрудами. Были перстни с гербами школ и колледжей. Дешевые подделки и бижутерия были перемешаны с действительно настоящими и дорогими вещами. Брайс запустил руки в эту кучу драгоценностей примерно так же, как обычно в кино пираты запускают руки в сундук с сокровищами. Порывшись в этом сверкающем изобилии, он обнаружил и многое другое: серьги, кулоны, браслеты с подвесками и без них, отдельные жемчужины и камешки от разорванных ожерелий, золотые цепочки, очень милую брошь-камею...

— Не может быть, чтобы все это принадлежало семье Ланге, — проговорил Тал.

— Погодите-ка, — сказала Дженни. Она вытянула из кучи часы и принялась внимательно изучать.

— Узнали их? — спросил Брайс.

— Да. «Картье», особые водонепроницаемые часы. Но не обычные, классические, с римскими цифрами. А особые: здесь нет цифр и циферблат черный. Сильвия Канарски подарила их мужу, Дэну, в пятую годовщину их свадьбы.

Брайс нахмурился:

— Где я мог слышать эти имена?

— Это владельцы гостиницы «При свечах», — напомнила ему Дженни.

— Да, верно. Ваши друзья.

— Числятся среди пропавших, — добавил Тал.

— Дэн очень любил эти часы, — сказала Дженни. — Когда Сильвия их купила, все посчитали это жутким мотовством. Финансовое положение гостиницы было тогда еще очень шатким, а часы стоили триста пятьдесят долларов. Сейчас, конечно, они стоят гораздо больше. Дэн потом шутил, что эти часы оказались самым удачным из всех их капиталовложений.

Она перевернула часы так, чтобы Брайсу и Талу была видна их задняя крышка. На золотом корпусе, прямо над эмблемой «Картье», было выгравировано: «МОЕМУ ДЭНУ». А внизу, под номером часов — «С ЛЮБОВЬЮ, СИЛ».

Брайс задумчиво посмотрел на мойку, доверху заполненную драгоценностями:

— Значит, это, по-видимому, принадлежало людям со всего Сноуфилда.

— Ну, я бы сказал, что это принадлежало тем, кто исчез, — уточнил Тал. — На тех жертвах, которые мы обнаружили, драгоценности были.

— Да, ты прав, — кивнул Брайс. — Значит, со всех исчезнувших содрали все часы и драгоценности, прежде чем... ну, прежде чем с ними произошло то, что произошло потом, черт возьми.

— Воры и грабители не оставили бы здесь такую добычу, — проговорила Дженни. — Они бы не стали отбирать все это только затем, чтобы потом бросить в мойке на кухне. Они бы все это во что-нибудь сложили и увезли с собой.

— Но зачем это все здесь свалено? — спросил Брайс.

— Убей меня Бог, не знаю, — ответила Дженни.

Тал недоуменно пожал плечами.

Драгоценности, сваленные в двухсекционной мойке, сверкали и переливались всеми цветами радуги.

* * *

Крики морских чаек.

Лай собак.

Гэйлен Копперфильд оторвал взгляд от экрана компьютера, с которого он считывал информацию. Облаченный в защитный костюм, он уже давно был весь покрыт потом, устал, тело у него болело. Поначалу он было решил, что птичьи голоса и собачий лай ему померещились.

Потом резко проорал кот.

Тихо заржала лошадь.

Генерал нахмурился и оглядел передвижную лабораторию.

Гремучие змеи. Масса гремучих змей. Их такой знакомый и смертельно опасный треск: «чика-чика-чика-чика».

Зажужжали пчелы.

Все, кто был в лаборатории, тоже слышали эти звуки, и теперь тревожно переглядывались.

— Это идет по внутреннему переговорному устройству, — сказал Робертс.

— Совершенно верно, — донесся до них голос доктора Беттенби, который сидел во второй передвижной лаборатории. — Мы здесь тоже слышим.

— Ну что ж, — проговорил Копперфильд, — послушаем концерт. Для переговоров друг с другом пользоваться внешними устройствами.

Жужжание пчел прекратилось.

Где-то очень далеко и тихо запел ребенок. Определить, кто пел — мальчик или девочка, — было невозможно, голос казался каким-то бесполым:

Господь меня любит, и я это знаю.

Так Библия учит меня.

К себе призывает Он малых и слабых.

Слабы они, Он же силен.

Голос был очень приятный. И мелодичный.

Но почему-то от него кровь стыла в жилах.

Копперфильду никогда не доводилось слышать ничего подобного. Хотя голос был детский, нежный и тонкий, в Нем все-таки присутствовало нечто такое... такое, что никак не должно было бы чувствоваться в голосе ребенка. В нем безусловно и явно не было ни малейшей наивности. Пожалуй, в нем было знание. Да. Слишком хорошее знакомство с массой ужасающих вещей. Угроза. Ненависть. Презрение. Все это не звучало откровенно, но ясно ощущалось под внешней поверхностью, билось под ней, как нечто темное и патологическое.

Иисус меня любит,

Иисус меня любит,

Да, Библия так говорит...

— Они ведь рассказывали нам об этом, — проговорил Голдстейн. — Доктор Пэйдж и шериф. Они говорили, что слышали то же самое по телефону, а потом из раковины на кухне. Мы им тогда не поверили: это так дико звучало.

— Сейчас мне это уже не кажется диким и странным, — сказал Робертс.

— Нет, не кажется, — согласился Голдстейн. Даже через переговорное устройство чувствовалось, как он дрожит внутри своего скафандра.

— Этот голос идет на той же волне, на которой работают наши радиофоны, — сказал Робертс.

— Да, но каким образом?... — удивился Копперфильд.

— Веласкез, — произнес вдруг Голдстейн.

— Конечно, — согласился Робертс. — В костюме Веласкеза есть радиофон. И оно воспользовалось этим радио-фоном.

Ребенок вдруг перестал петь. Тихо, почти шепотом он проговорил: «Помолитесь. Все помолитесь. Не забудьте помолиться». И захихикал.

Они ждали, что последует дальше.

Но теперь настала полная тишина.

— По-моему, оно нам угрожало, — проговорил Робертс.

— Прекратить эти разговоры, черт побери! — заявил генерал Копперфильд. — Нечего бросаться в панику.

— А вы обратили внимание, что мы все теперь тоже говорим «оно»? — спросил Голдстейн.

Копперфильд и Робертс посмотрели на него, потом друг на друга и ничего не ответили.

— Мы стали говорить «оно» точно так же, как говорят доктор Пэйдж, шериф и полицейские. Означает ли это... что мы фактически полностью встали на их точку зрения?

В голове у Копперфильда все еще звучал этот странный детский голос, вроде бы и человеческий, и в то же время какой-то такой, словно он исходил от привидения.

Оно.

— А, бросьте, — проворчал он. — Давайте-ка лучше за дело, у нас еще тьма работы.

И он снова погрузился в изображение на экране компьютера, но сосредоточиться ему никак не удавалось.

Оно.

* * *

К половине пятого вечера того же дня — понедельника — Брайс прекратил осмотр домов. Сумерки должны были наступить еще часа через два, но все уже вымотались до предела. Вымотались от хождения вверх и вниз по лестницам. От созерцания чудовищных, противоестественных трупов. От мерзких сюрпризов. Вымотались от осознания масштабов произошедшей человеческой трагедии и от того постоянного ужаса, что притуплял все чувства. От страха, что неистребимым тугим комком засел в груди у каждого. И от постоянного нервного напряжения, от которого они уставали сильнее, чем от тяжелой физической работы.

К тому же, Брайсу стало ясно, что объем предстоящей работы им просто не по силам. За пять с половиной часов они сумели осмотреть лишь ничтожную часть города. При таких темпах, при ограниченном числе людей и при том, что обходить дома можно было только в дневное время, для полного и тщательного осмотра всего Сноуфилда им бы потребовалось по меньшей мере две недели. Кроме того, если бы к моменту завершения такого осмотра пропавшие не объявились и об их местонахождении по-прежнему ничего не было известно, то пришлось бы организовывать прочесывание окрестных лесов, а это было еще более трудной задачей.

Накануне вечером Брайс был категорически против того, чтобы Национальная гвардия бродила по Сноуфилду и путалась у них под ногами. Но теперь на протяжении почти целых суток он сам и его подчиненные имели возможность беспрепятственно осматривать весь городок. Специалисты из бригады Копперфильда тоже собрали необходимые им пробы и сейчас занялись исследованиями. Теперь, как только Копперфильд сможет со всей определенностью заявить, что бактериологической угрозы в Сноуфилде нет, в город можно будет вводить национальных гвардейцев в помощь подчиненным Брайса.

Поначалу, когда он почти ничего не знал о происшедшем и о положении в городе, Брайс был не расположен поступаться в чью бы то ни было пользу своей властью: ведь городок все-таки входил в сферу его ответственности. Сейчас он тоже не хотел поступаться властью, но был уже готов поделиться ответственностью. Ему необходимы были дополнительные люди. Реальная ответственность с каждым часом становилась все больше, давила все сильнее, и он был готов переложить часть ее на другие плечи.

Вот почему в половине пятого вечера, отозвав поисковые группы и группы осмотра назад в гостиницу «На горе», он позвонил губернатору штата и переговорил с ним. Они договорились о том, что Национальная гвардия будет приведена в состояние повышенной готовности и начнет действовать, как только от Копперфильда будет получено сообщение, что все чисто.

Едва Брайс положил трубку, как раздался звонок от Чарли Мерсера, дежурного сержанта из штаба полиции в Санта-Мире. У него были кое-какие новости. Флетчер Кейл совершил побег во время перевозки его в окружной суд, где ему должно было быть предъявлено обвинение в двух убийствах первой степени.

Брайс был вне себя от ярости.

Чарли молча слушал, давая начальнику выпустить пар, а когда Брайс понемногу начал успокаиваться, он добавил:

— Есть еще кое-что похуже. Он убил Джо Фримонта.

— Вот черт, — выругался Брайс. — А Мэри сказали?

— Да. Я сам к ней сходил.

— Как она восприняла?...

— Плохо. Они прожили вместе двадцать шесть лет. Еще одна смерть.

Всюду смерть.

О Господи!

— А что известно о Кейле? — спросил Брайс у Чарли.

— Мы полагаем, что он угнал машину от жилого дома, что стоит через улицу позади здания полиции. Там со стоянки одна машина пропала. Мы выставили заградительные посты на всех дорогах, как только обнаружили, что он сбежал, но у него был примерно час форы.

— Ну, так он давно смылся.

— Вероятно. Если к семи вечера мы этого сукина сына нигде не отыщем, я бы хотел снять посты. У нас не хватает людей — сами понимаете, что тут творится, — и мы не можем впустую держать их на этих постах.

— Действуй, как считаешь нужным, — устало ответил Брайс. — А что слышно от полиции Сан-Франциско? Я имею в виду — насчет Гарольда Орднэя, того, который оставил надпись на зеркале?

— Да, об этом я тоже хотел доложить. Они нам наконец-то кое-что сообщили.

— Что-нибудь полезное?

— Как сказать... Они побеседовали с сотрудниками книжных магазинов Орднэя. Помните, я вам говорил, что один из этих магазинов торгует исключительно редкими и антикварными книгами. Так вот, заместительнице управляющего этим магазином — ее зовут Селия Меддок — имя Тимоти Флайта знакомо.

— Он их покупатель? — спросил Брайс.

— Нет. Автор.

— Автор? Чего?

— Одной книжки. Догадайтесь, как она называется?

— Откуда, черт возьми, мне... А, ну да, конечно. «Вековечный враг»?

— Точно, — ответил Чарли Мерсер.

— А о чем книга?

— Вот это самое интересное. Селия Меддок говорит, что, если она не ошибается, книжка об известных в истории случаях массового исчезновения людей.

На несколько минут Брайс потерял дар речи. Потом спросил:

— Ты это серьезно? Ты хочешь сказать, что таких случаев было много?

— Наверное. Раз хватило на целую книжку.

— Когда? Где? И почему я о них ничего не слышал?

— Меддок говорила что-то об исчезновении древнего народа майя...

В памяти Брайса стали всплывать какие-то обрывочные сведения. Когда-то он читал статью в старом научном журнале. Цивилизация майя. Покинутые жителями города.

— ...и поселение Руанук, самое первое британское поселение в Северной Америке, — закончил Чарли.

— Об этом я слышал. Это есть во всех школьных учебниках.

— Я думаю, что если забираться в историю до самой древности, то наберется довольно много таких исчезновений, — сказал Чарли.

— Господи!

— Да. И Флайт явно придумал какую-то теорию, которая объясняет подобные вещи, — продолжал Чарли. — Об этом и книга.

— А в чем суть его теории?

— Меддок не знает. Она не читала книгу.

— Но Гарольд Орднэй наверняка ее читал. И то, что на его глазах началось в Сноуфилде, видимо, в точности совпало с тем, о чем писал Флайт. Поэтому-то Орднэй и написал название книги на зеркале в ванной.

— Должно быть, так.

— А полиция Сан-Франциско не раздобыла экземпляр этой книжки? — спросил Брайс, дрожа от волнения и возбуждения.

— Нет. У Меддок ее не было. Она и знала-то об этой книге только потому, что Орднэй недели две или три назад продал кому-то один ее экземпляр.

— А мы никак не можем ее получить?

— Она вышла давным-давно. В Штатах ее даже не печатали. Тот экземпляр, который продан — это было английское издание, по-видимому, единственное и с очень небольшим тиражом. Это очень редкая книга.

— А кому Орднэй ее продал? Должно быть, какому-нибудь коллекционеру. Можно узнать его имя и адрес?

— Меддок не помнит. Она говорит, что он не часто покупает что-либо в их магазине. По ее словам, Орднэй должен был его знать.

— Ну, нам от этого мало проку. Послушай, Чарли, мне во что бы то ни стало нужна эта книга.

— Я стараюсь ее достать, — ответил Чарли. — Но, может быть, она и не понадобится. Вы все услышите из первых уст. Флайт уже летит сейчас сюда из Лондона.

* * *

Дженни сидела посреди вестибюля на краешке стола, который выполнял здесь роль оперативного центра, и во все глаза смотрела на откинувшегося на спинку кресла Брайса: она была просто потрясена всем тем, что он ей только что рассказал.

— И он уже летит сюда из Лондона? Прямо сейчас? Так быстро? Он что, знал, что это должно было случиться?

— Может быть, и не знал, — ответил Брайс. — Но мне кажется, что как только он услышал сообщение об этом, то сразу же понял, что этот случай подпадает под его теорию.

— Возможно, что и так.

— Возможно.

— А когда он должен здесь быть? — спросил стоявший перед столом Тал.

— Он прилетит в Сан-Франциско сразу после полуночи. Там в аэропорту его американский издатель организует для него пресс-конференцию. Оттуда он поедет прямо в Санта-Миру.

— Американский издатель? — переспросил Фрэнк. — Но вы же, по-моему, говорили, что эта книга здесь не издавалась.

— Раньше не издавалась, — ответил Брайс. — А сейчас он готовит новую книгу.

— О Сноуфилде? — спросила Дженни.

— Не знаю. Может быть. Вероятно.

— Ну, он не теряет времени даром, — нахмурилась Дженни. — После того как все это случилось, еще сутки не прошли, а у него уже есть контракт на книгу.

— Я бы хотел, чтобы он действовал еще быстрее. Лично я предпочел бы видеть его сейчас здесь.

— Мне кажется, доктор хочет сказать, что, возможно, этот Флайт просто еще один из тех, кто любит гоняться за длинной монетой, — сказал Тал.

— Совершенно верно, — подтвердила Дженни.

— Возможно, — согласился Брайс. — Но не забывайте, ведь Орднэй почему-то написал имя Флайта на зеркале. В этом смысле Орднэй пока что наш единственный свидетель. И судя по этой надписи, мы можем сделать выводы, что увиденное Орднэем было очень похоже на то, о чем писал Тимоти Флайт.

— Черт возьми, — проговорил Фрэнк, — если у Флайта действительно есть какая-то информация, которая могла бы оказаться для нас полезной, он бы мог и позвонить, а не заставлять нас ждать.

— Конечно, — согласился Тал. — Пока он сюда прилетит, мы все уже можем стать покойниками. Он должен был позвонить и сказать, что нам следует делать.

— Вот в этом-то и проблема, — сказал Брайс.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Дженни.

— У меня есть предчувствие, — вздохнув, сказал Брайс, — что Флайт бы обязательно позвонил, если бы мог сказать, как нам следует себя вести. Мне кажется, что он, возможно, очень хорошо знает, с каким созданием или с какой силой мы тут столкнулись. Но я подозреваю, что он не имеет ни малейшего понятия, как с ним справиться. Независимо от того, что он знает и сможет рассказать нам об этом, мне кажется, он наверняка не скажет нам самого главного и нужного: как нам всем выбраться отсюда живыми.

Дженни и Брайс сидели за тем же столом-оперативным центром, пили кофе и обсуждали итоги осмотра домов, пытаясь соединить воедино, в нечто осмысленное столь разные и на первый взгляд бессмысленные вещи: кощунственное распятие священника, пол на кухне в доме Шеффилдов, усеянный пулями, тела в запертых изнутри автомобилях...

Лиза сидела неподалеку от них. Со стороны казалось, что она целиком поглощена разгадыванием кроссворда в журнале, который она подобрала где-то в одном из домов во время осмотра. Но вдруг она подняла голову от журнала и сказала:

— Я знаю, почему там была полная мойка драгоценностей.

Дженни и Брайс выжидательно посмотрели на нее.

— Прежде всего, — сказала девочка, подавшись в их сторону, — вы должны признать, что все те люди, которые считаются пропавшими, на самом деле мертвы. Они все действительно погибли. Это несомненно.

— Ну, это не так уж несомненно, дорогая, — возразила Дженни.

— Они погибли, — тихо произнесла Лиза. — Я знаю. И ты знаешь. — Ее живые ярко-зеленые глаза смотрели сейчас почти с яростью. — Оно их всех пожрало.

Дженни припомнила, что сказала Лиза вчера вечером, в местном полицейском участке, после того как Брайс рассказал им, что услышал в трубке телефона, когда звонило оно, крики и стоны истязаемых людей. Тогда Лиза сказала: «Возможно, оно сплело паутину в каком-нибудь темном месте, где-нибудь в пещере или в погребе, опутало всех пропавших людей этой паутиной и запечатало их заживо в коконы. Возможно, оно просто приберегает их до тех пор, пока не проголодается снова».

Вчера все они удивленно уставились на девочку, им захотелось вначале рассмеяться, но потом все почувствовали, что в ее словах может быть какая-то доля чудовищной правды. Не обязательно это должны быть в буквальном смысле какой-то гигантский паук, паутина, коконы. Но что-то в этом сравнении есть. Никто не хотел тогда этого признать, но возможность чего-то подобного существовала. Они столкнулись с чем-то неизвестным. Неизвестное нечто. Нечто неизвестное, что пожирало людей. И сейчас Лиза снова вернулась к той же самой теме: «Оно их пожрало».

— Но как это связано с драгоценностями? — спросил Брайс.

— Ну, — ответила Лиза, — после того как оно сожрало людей, может быть... может быть, оно просто выплюнуло эти драгоценности... примерно так же, как мы выплевываем вишневые косточки.

* * *

Доктор Сара Ямагути вошла в гостиницу «На горе», остановилась в дверях, отвечая на вопросы часового, а затем пересекла вестибюль и подошла к Дженни и Брайсу. Она была все еще в защитном костюме, но без шлема, не было на ней ни баллонов со сжатым воздухом, ни системы жизнеобеспечения. В руках она несла свернутую в узелок одежду и пачку скрепленных между собой листков бледно-зеленой бумаги.

Дженни и Брайс поднялись ей навстречу, и Дженни спросила:

— Что, доктор, карантин уже снят?

— Уже? У меня такое ощущение, что я просидела в этом скафандре не меньше года. — Голос доктора Ямагути был совсем не похож на то, что доносилось раньше из переговорного устройства. Теперь он звучал нежно и очень приятно и казался даже еще более нежным, чем была она сама. — Так хорошо вдохнуть снова свежий воздух!

— А вы уже провели высев бактерий, да? — спросила Дженни.

— Начали проводить.

— Н-но... ведь результаты станут известны только через сутки или двое, верно?

— Да. Но мы решили, что бессмысленно дожидаться результатов высева. Никаких бактерий мы там не найдем — ни доброкачественных, ни каких-либо иных.

Ни доброкачественных, ни каких-либо иных. Это странное заявление заинтриговало Дженни, но, прежде чем она успела поинтересоваться, что означают эти слова, доктор Ямагути сказала:

— А кроме того, Медди сообщил нам, что опасности нет.

— Медди?

— Это уменьшительное от Меданкомп, — объяснила доктор Ямагути. — А Меданкомп — это сокращенное обозначение «компьютерной системы медицинских анализов». Наш компьютер. После того как в него ввели все результаты вскрытий и анализов, Медди выдал оценку вероятности того, что все это вызвано биологическими причинами. Медди сделал вывод, что такая вероятность равна нулю целых, нулю десятых.

— И вы настолько доверяете компьютеру, что решились сразу же начать дышать свежим воздухом? — спросил явно удивленный Брайс.

— Мы провели больше восьмисот испытаний, и Медди ни разу не ошибся.

— Но сейчас-то ведь не испытания, — возразила Дженни.

— Верно. Но после того, что мы обнаружили в результате вскрытий и патологоанализа... — Доктор Ямагути пожала плечами и протянула Дженни пачку бледно-зеленых листков бумаги. — Вот. Тут все результаты. Генерал Копперфильд подумал, что вам будет интересно их посмотреть. Если появятся вопросы, я отвечу. А пока наши мужчины остались в лаборатории, вылезают из защитных костюмов, и мне до смерти хочется сделать то же самое. Все тело чешется. — Она улыбнулась и почесала себе шею. Облаченная еще в перчатку рука оставила красноватый след на нежной и гладкой, как фарфор, коже. — Здесь нельзя где-нибудь помыться?

— У нас есть мыло, полотенца и ванна, — ответила Дженни, — но только на кухне, в углу. Не самое укромное место, но мы готовы поступаться уединенностью ради безопасности.

— Это понятно, — кивнула доктор Ямагути. — И как мне туда пройти?

Лиза вскочила с кресла, отбросив кроссворд в сторону.

— Пойдемте, я вам покажу. И послежу за тем, чтобы ребята, которые работают на кухне, стояли к вам спиной и не подглядывали.

Бледно-зеленые листки оказались компьютерной распечаткой, разрезанной на одиннадцатидюймовые страницы. Страницы эти были пронумерованы и с левой стороны сброшюрованы при помощи пластмассового скрепляющего устройства.

Дженни перелистывала первый раздел отчета, Брайс заглядывал ей через плечо. В этом разделе были отпечатанные на компьютере наблюдения, сделанные Сетом Голдстейном во время вскрытия. Голдстейн отметил наличие признаков возможного удушения, более явных признаков очень сильной аллергической реакции на неустановленное вещество, но определить причины смерти он так и не смог.

Потом внимание Дженни привлекли результаты первых патологоанализов. Это были записи микроскопических исследований длинного ряда контрольных бактериальных препаратов, в которые вносились капли жидкости и срезы тканей, взятые из трупа Гэри Векласа; при этом даже самые крошечные микроорганизмы окрашивались бы в более темные цвета. Целью анализа было установить, какие бактерии продолжают жить в трупе. То, что они обнаружили, поразило исследователей.

ПРЕПАРАТЫ — ВЗВЕШЕННЫЕ РАСТВОРЫ

АВТОМАТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ — МЕДАНКОМП

КОНТРОЛЬ АНАЛИЗА — БЕТТЕНБИ

КОНТРОЛИРУЕТСЯ — 2096 ПРОБ

РЕЗУЛЬТАТЫ

ПРОБА I

НА ESCHERICHIA GENUS

ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ

ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ

ДАННЫЕ

НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ

ЖИВОГО Е.

НА CLOSTRIDIUM GENUS

ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ

ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ

ДАННЫЕ

НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ

ЖИВОГО С.

НА PROTEUS GENUS

ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ

ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ

ДАННЫЕ

НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ

ЖИВОГО Р.

На распечатке и дальше шло перечисление тех бактерий, найти которые пытались компьютер и доктор Беттенби, но результат неизменно оказывался один и тот же.

Дженни вспомнила ту странную фразу, которую произнесла доктор Ямагути и в отношении которой она намеревалась задать несколько вопросов: ни доброкачественных бактерий, ни каких-либо иных. И вот перед ней были результаты анализов — совершенно невозможные результаты, что справедливо отметил компьютер.

— Странно, — проговорила Дженни.

— Мне все это ровным счетом ничего не говорит, — сказал Брайс. — Можете перевести?

— Видите ли, дело в том, что труп — отличная среда для размножения всех бактерий, по крайней мере в течение какого-то времени. Через столько часов после смерти труп Гэри Векласа должен был бы кишеть Clostridium welchii, которая обычно сопутствует газовой гангрене.

— А ее нет?

— В водяной капле, зараженной исследуемым материалом, они не смогли найти даже одной-единственной живой Clostridium welchii. А в такой пробе ими должно кишмя кишеть. Здесь должно быть полным-полно и Proteus vulgaris. Это сапрофитная бактерия.

— Переведите, — терпеливо попросил Брайс.

— Извините. «Сапрофитная» означает, что такая бактерия лучше всего чувствует себя в мертвых или разлагающихся тканях.

— А Веклас бесспорно мертв.

— Бесспорно. И тем не менее Proteus vulgaris в его трупе нет. Должна была бы присутствовать и еще одна бактерия. Как минимум Micrococcus albus, а может быть, и Bacillus mesentericus. Но нет вообще никаких микроорганизмов, которые обычно связаны с разложением. Ни одной из тех форм, которые всегда присутствуют. И что еще более странно, в теле нет живых Escherichia coli. Но они-то, черт возьми, обязательно должны были бы быть, и во множестве, еще до того, как Векласа убили. И должны были бы оставаться в теле сейчас, тоже во множестве. Escherichia coli живет в толстой кишке. У вас, у меня, у Гэри Векласа, у любого. И пока она не выходит за пределы кишечника, она остается в общем-то доброкачественным организмом. — Дженни перелистнула несколько страниц. — Вот, нашла. Взгляните-ка сюда. Когда они взяли анализ на наличие мертвых микроорганизмов, то обнаружили массу Escherichia coli. Но только мертвых. Живых бактерий в теле Векласа нет.

— А что это означает? — спросил Брайс. — Что труп не разлагается так, как положено?

— Он вообще не разлагается. Но странно не это. Странно другое: почему это происходит. А не разлагается он потому, что в него явно ввели огромную дозу стерилизатора и консерванта. Какого-то консерванта, Брайс. Похоже, что труп накачали каким-то крайне сильным консервантом.

* * *

Лиза принесла поднос, на котором стояли четыре кружки с кофе, лежали салфетки и чайные ложечки. Девочка передала кофе доктору Ямагути, Дженни и Брайсу, четвертую кружку она взяла себе.

Они сидели в столовой, что была устроена в гостинице «На горе», за столиком у окна. Вся улица была залита золотисто-оранжевым предзакатным солнцем.

Через час, подумала Дженни, опять стемнеет. И снова придется мучиться неизвестностью до самого рассвета.

Ее передернуло. Да, чашка горячего кофе была ей сейчас необходима.

Сара Ямагути переоделась в коричневые джинсы и желтую блузку. Длинные шелковистые черные волосы были распущены у нее по плечам.

— Наверное, — говорила она, — все мы насмотрелись тех старых документальных фильмов о природе, которые снимал когда-то Уолт Дисней. И потому знаем, что те пауки, те осы, которые живут в земле, и некоторые другие насекомые вводят в тела своих жертв консервирующие вещества и складывают эти жертвы либо в запас, либо для того, чтобы скормить позднее своему еще не родившемуся потомству. Тот консервант, которым пропитаны ткани тела Векласа, отдаленно напоминает консерванты, используемые насекомыми, но гораздо более сложен по составу и более сильнодействующий.

Дженни пришел на память тот невероятно огромный мотылек, который напал на Стюарта Уоргла и убил его. Но подобные существа не могли бы истребить всех жителей Сноуфилда. Определенно не могли бы. Даже если бы город наводнили сотни подобных созданий, то и тогда им было бы не по силам убить буквально каждого. Такой мотылек не мог бы забраться в закрытые машины, в запертые дома, в забаррикадированные комнаты. Нет, здесь поработало что-то другое.

— То есть вы хотите сказать, что людей здесь убило какое-то насекомое? — спросил Брайс Сару Ямагути.

— Те факты, которыми мы располагаем, об этом не свидетельствуют. Для того чтобы убить жертву и ввести в нее консервант, насекомое обычно пользуется жалом.

Поэтому всегда бывает маленькая ранка, след от укуса, пусть даже микроскопический. Но Сет Голдстейн осмотрел все тело Векласа, целиком и полностью, через увеличительное стекло. В самом прямом смысле слова. Он дважды рассматривал через лупу каждый квадратный дюйм поверхности тела. И не нашел ни следа от укуса, ни какого-либо другого повреждения кожи, через которое мог бы быть введен консервант. Мы опасались, что тут могли вкрасться какие-то ошибки. Поэтому мы провели еще одно вскрытие и еще одну серию анализов.

— На Карен Оксли, — догадалась Дженни.

— Да. — Сара Ямагути отвернулась к окну и посмотрела на улицу: не идут ли генерал Копперфильд и все остальные. Потом опять повернулась лицом к сидевшим за столом и продолжала: — Однако результаты анализов оказались точно такими же. И в этом трупе не было никаких живых бактерий. Разложение трупа было каким-то непонятным образом полностью остановлено. Ткани насыщены консервантом. Опять пошли крайне странные исходные данные. Но мы по крайней мере были довольны хоть тем, что в первый раз не допустили никакой ошибки.

— Но если консервант вводился не через укус, то как же это было сделано? — спросил Брайс.

— Наше предположение таково, что этот консервант очень легко и быстро поглощается тканями и что он попадает в тело через контакт с поверхностью кожи, а потом за несколько секунд проникает во все ткани тела.

— Может быть, это все-таки какой-то нервно-паралитический газ? — спросила Дженни. — Быть может, его консервирующее воздействие — просто один из побочных эффектов?

— Нет, — ответила Сара Ямагути. — На одежде жертв нет ни малейших следов газа, а если это был действительно газ, то такие следы обязательно должны были бы оставаться. И кроме того, хотя неизвестное нам вещество и обладает попутным токсическим воздействием, химический анализ показывает, что это не яд, каким обязательно был бы нервно-паралитический газ, это именно консервант.

— А причиной смерти был он? — снова спросил Брайс.

— Он сыграл свою роль. Но точную причину смерти мы так и не смогли установить. Отчасти смерть произошла из-за токсического воздействия консерванта. Однако есть признаки, которые дают основания думать, что она наступила из-за резкой нехватки кислорода. Жертвам то ли полностью перекрывали трахею, то ли долго держали их в полупридушенном состоянии.

— То есть их так или иначе удушили? — подался вперед Брайс.

— Да. Но мы не знаем, как именно.

— Но это же невозможно, — вступила в разговор Лиза. — То, о чем вы говорите, должно было бы занять минуту или две. А все эти люди погибли очень быстро. За одну-две секунды.

— А кроме того, — добавила Дженни, — насколько я помню обстановку в доме Оксли, там не было никаких признаков борьбы. Люди, которых убивают, обычно оказывают чертовски сильное сопротивление, ломают и переворачивают все вокруг...

— Да, — согласно кивнула доктор Ямагути. — Это совершенно непонятно.

— Почему все тела такие раздутые? — спросил Брайс.

— Мы считаем, что это реакция на консервант.

— А то, что они посиневшие — тоже?

— Нет. Это что-то... другое.

— Что именно?

Сара ответила не сразу. Она нахмурилась и какое-то время сидела, уставившись взглядом в содержимое своей кружки. Наконец она сказала:

— Кожа и подкожные ткани обоих трупов явно свидетельствуют о том, что эффект посинения вызван воздействием какой-то внешней силы: это классические ушибы. Иными словами, посинение не связано со вздутием и оно не является самостоятельной аллергической реакцией на консервант. Такое впечатление, что жертвы кто-то бил. Долго и сильно. Но это очень странно. Потому что когда избивают до таких синяков, то должен обязательно быть хотя бы один перелом. Есть и еще кое-что столь же странное: степень посинения одинакова по всему телу. Ткани повреждены совершенно в равной степени во всех местах: на бедрах, на руках, на груди, везде. Но это просто невозможно.

— Почему? — спросил Брайс.

— Когда кого-нибудь бьют чем-то тяжелым, — ответила ему Дженни, — то всегда какие-то участки тела получают более сильные повреждения, какие-то — менее сильные. Невозможно наносить каждый удар с абсолютно одной и той же силой и под тем же самым углом, что и все другие удары. А именно так надо было бить, чтобы ушибы по всему телу были одинаковы.

— Кроме того, — добавила Сара Ямагути, — посинение есть даже в таких местах, куда не могла бы достать никакая дубинка. Скажем, под мышками. Между ягодицами. И даже на подошвах ног! Причем несмотря на то, что на миссис Оксли, например, были надеты туфли.

— По-моему, совершенно очевидно, — сказала Дженни, — что повреждения тканей, приведшие к их посинению, наступили не в результате ударов по телу, а от чего-то еще.

— От чего, например? — спросил Брайс.

— Понятия не имею.

— И все они умерли очень быстро, — напомнила им Лиза.

Сара откинулась на спинку стула, покачалась на его задних ножках и снова посмотрела в окно. В сторону гор. В ту сторону, где стояли передвижные лаборатории.

— Доктор Ямагути, что вы обо всем этом думаете? — Брайс невольно понизил голос. — Не как врач и специалист. А неофициально. Что вы лично думаете о том, что тут происходит? Есть у вас какое-нибудь объяснение?

Она повернулась к нему, отрицательно покачала головой. Волосы ее взметнулись, и лучи клонящегося к закату солнца заиграли на них, отбрасывая красные, зеленые, синие блики примерно так же, как отражающийся от масляного пятна свет рождает целую гамму переливающихся красок.

— Нет. Боюсь, нет у меня никакого объяснения. И даже более или менее связных мыслей нет. Хотя...

— Хотя что?

— Н-ну... сейчас мне уже кажется удачным, что с нами приехали Айсли и Аркхэм.

У Дженни мысль о возможности того, что здесь замешана внеземная цивилизация, по-прежнему вызывала скептическое отношение, Лизу же, наоборот, эта мысль захватывала.

— А вы действительно думаете, что здесь могут быть пришельцы из других миров? — спросила девочка.

— Ну, в принципе могут быть и другие объяснения, — ответила Сара, — хотя трудно сейчас представить, какие именно. — Она посмотрела на свои наручные часики, нахмурилась, поерзала на стуле, потом проговорила: — Почему они так долго? — Повернувшись к окну, она внимательно и ожидающе стала смотреть на улицу.

Деревья на улице стояли абсолютно неподвижно.

Тенты перед входами в магазины не колыхались.

Весь городок застыл в оцепенении.

— Вы говорили, что они снимают защитные костюмы и переодеваются.

— Да, но это не занимает столько времени.

— Если бы что-то случилось, мы бы услышали стрельбу.

— Или взрывы, — добавила Дженни. — Тех бутылок с зажигательной смесью, которых они столько наделали.

— Они должны были быть здесь по меньшей мере пять... даже десять минут назад, — продолжала волноваться Сара. — А их до сих пор даже не видно.

Дженни вспомнила, как поразительно тихо и незаметно подкралось оно тогда к Джейку Джонсону.

Брайс поколебался, потом отодвинул стул и встал:

— Пожалуй, не повредит, если я возьму несколько человек и схожу гляну.

Сара Ямагути резко повернулась от окна, передние ножки ее стула с резким тревожным стуком опустились на пол.

— Что-то произошло, — сказала она.

— Да нет. Вряд ли, — возразил Брайс.

— Вы же сами это чувствуете, — сказала Сара. — Это видно по вашему лицу. О Господи!

— Не волнуйтесь, — спокойно проговорил Брайс.

Но если голос у него был спокойный, то глаза выдавали его. За последние двадцать с чем-то часов Дженни научилась отлично прочитывать выражение этих внешне всегда полусонных глаз. Сейчас в них отражались внутреннее напряжение и ледяной, колючий страх.

— Пока еще рано беспокоиться, — сказал Брайс.

Но все они уже поняли, что случилось.

Они еще не хотели в это поверить, но они уже знали.

Кошмар начался снова.

Брайс решил, что к лабораториям вместе с ним пойдут Тал, Фрэнк и Горди.

— Я тоже пойду, — сказала Дженни.

* * *

Брайсу очень не хотелось, чтобы она шла. За нее он боялся гораздо больше, чем за Лизу, за своих подчиненных или даже за самого себя.

Между ними установилась какая-то совершенно неожиданная и редкая душевная связь. Брайс чувствовал себя в присутствии Дженни удивительно хорошо и спокойно, и он был уверен, что и она так же чувствует себя в его присутствии. И Брайс не хотел потерять Дженни.

Поэтому он сказал:

— Я бы предпочел, чтобы вы не ходили.

— Я врач, — ответила Дженни так, словно принадлежность к этой профессии не только налагала на нее моральные обязательства, но и служила щитом, способным оградить ее в случае опасности.

— Здесь у нас настоящая крепость, — продолжал уговаривать он. — Тут безопаснее.

— Здесь нигде нет безопасного места.

— Я не говорил, что здесь безопасно. Я сказал: «безопаснее».

— Им может понадобиться врач.

— Если они подверглись нападению, то либо уже мертвы, либо пропали. Раненых мы пока что не находили, верно?

— Всегда бывает первый раз. — Дженни повернулась к Лизе и попросила: — Голубушка, принеси мою медицинскую сумку.

Девочка побежала в тот угол вестибюля, где у них было оборудовано нечто вроде походного лазарета.

— Ну уж она-то точно останется здесь, — сказал Брайс.

— Нет, — ответила Дженни. — Она будет со мной.

— Послушайте, Дженни, — с отчаянием в голосе произнес Брайс, — в конце концов, у нас здесь ситуация военного положения. Я могу просто приказать вам остаться.

— И как же вы заставите меня выполнить этот приказ? Под дулом пистолета? — спросила Дженни, но без враждебности в голосе.

Вернулась Лиза, неся с собой черную кожаную сумку. Сара Ямагути уже стояла у выхода и оттуда окликала Брайса:

— Побыстрее. Пожалуйста, поторопитесь.

Но если на передвижные лаборатории действительно напало оно, то спешить уже, возможно, и не было смысла.

Глядя на Дженни, Брайс думал: «Я же не смогу защитить тебя, док. Неужели ты этого не понимаешь? Сиди здесь, за закрытыми окнами и охраняемыми дверями. Не заставляй меня защищать тебя, потому что ясно как день, я не смогу этого сделать. Я не сумею защитить тебя. Как не сумел защитить Эллен... и Тимми».

— Пошли, — сказала Дженни.

Мучительно сознавая, что в случае чего он будет действительно бессилен, Брайс вывел всю группу из гостиницы, я они осторожно двинулись вдоль улицы к перекрестку, понимая, что там, за углом, их вполне может подкарауливать оно. Впереди, рядом с Брайсом, шел Тал. Фрэнк и Горди замыкали процессию с тыла. Лиза, Сара Ямагути и Дженни шли в центре.

Дневное тепло стало уже уступать место вечерней прохладе.

Внизу, в долине ниже Сноуфилда, начинал собираться туман.

До наступления темноты оставалось менее трех четвертей часа. Последние лучи заходящего солнца бросали на город кровавые отсветы. Всюду уже пролегли длинные, изломанные тени. Багровое солнце отражалось в окнах домов, напоминая языки пламени. Почему-то при взгляде на эти пламенеющие стекла Брайс подумал о фонарях из тыквы, которые они мальчишками вырезали под праздник Всех Святых: отсвет в отверстиях, обозначавших глаза, нос и рот, был очень похож на то, что отражалось сейчас в оконных стеклах.

Улица казалась даже еще более зловеще-тихой, чем накануне вечером. Их шаги отдавались громким и гулким эхом, словно они шли не по мостовой, а по огромному пустому собору.

Они осторожно повернули за угол.

Посередине улицы лежали три смятых и пустых защитных костюма. Еще один пустой костюм лежал так, что половина его была на мостовой, а половина — в придорожной канаве. Два шлема были разбиты.

Вокруг были разбросаны автоматы, неиспользованные бутылки с «молотовским коктейлем» аккуратным рядком выстроились вдоль тротуара.

Задняя дверь грузовика была открыта. Внутри, в кузове, валялись еще несколько пустых защитных костюмов и несколько автоматов. Людей не было.

— Генерал? Генерал Копперфильд? — громко крикнул Брайс.

Гробовое молчание.

Все тихо, как на Луне.

— Сет? — окликнула Сара Ямагути. — Билл? Билл Беттенби? Гэйлен? Ответьте кто-нибудь, пожалуйста!

Ничего. Никто не ответил.

— Они не успели даже ни разу выстрелить, — произнесла Дженни.

— Даже крикнуть, — сказал Тал. — Наши ребята у входа в гостиницу услышали бы, если бы они закричали.

— Вот черт, — проговорил Горди.

Задние дверцы обеих лабораторий были приоткрыты.

У Брайса было такое ощущение, что внутри их кто-то поджидает.

Ему хотелось повернуться и уйти. Но он не мог. Он был тут главным. И если он поддастся панике, то запаникуют все. А паника — это верная смерть.

Сара двинулась к двери первой лаборатории.

Брайс остановил ее.

— Там же мои друзья, черт возьми, — рассердилась она.

— Я знаю. Но дайте я вначале проверю, — сказал он.

Несколько мгновений, однако, он был не в состоянии стронуться с места.

Его сковал страх.

Он не мог заставить себя сдвинуться даже на дюйм.

Но в конце концов он все-таки переборол себя.