Хината/Такемичи Жена

У Хинаты была одна особенность. Она была женой настоящего путешественника во времени, спасшего ее и остальных возлюбленных от печального рока судьбы. Словно хрупкий мотылек, он сопротивлялся ветру, перебарывая себя для каждого взмаха бумажных крыльев. И она тоже очень долго взращивала в себе осознание того, что пусть и поймала мотылька в баночку, принадлежать ей одной он не будет. Это мотылёк всегда голодный, и насыщает его только нектар из самых разных цветов. Хина была его любимой чайной розой, но были и другие цветы, которые мотылёк желал испить.

Хината Тачибана, уже Ханагаки, - учитель младших классов и... начинающий писатель. Пожалуй, она не плоха в поучительных рассказах, хотя ее жизнь далека от высоких моральных ценностей. Ее теперь длинные вьющиеся волосы собраны в высокий пучок, приоткрывая вид на изгибы шейки. Как грациозная лань, она - мечта для многих мужчин, но ее позвонки украшены алыми семенами и ожерельями из укусов. Такемичи порой жаден именно в ее сторону. Ни одному человеку нельзя смотреть на разнеженную Хину, наслаждающуюся одиночеством в таком виде.

- Обижаешься? - Несмотря на вопрос, обиженным выглядел больше Такемичи, чем его жена. Он скрестил руки в этой защитной позе, бросая косые взгляды в ее сторону. - Тот самонадеянный кретин на самом деле заслужил это. - Произносит он, в этот раз выглядя хитрее, даже растянув на прекрасном лице улыбку.

Хината посмотрела на мужа. Сейчас их лица были повернуты друг к другу, но из них только она наблюдала лицо Такемичи. Он же смотрел в прошлое. В тот миг, когда со злости спустил с лестницы одного из преподавателей, что нагрубил Хинате. Хина все еще помнит, как после едкого «блядь» мужчина чуть старше нее покатился кубарем вниз, с оставшимся на пиджаке мокром следе кроссовка. Такемичи тогда поравнялся с возлюбленной, наклонился и поднял ее на руки, увозя в их пустующий дом. Сегодня дети ночуют у Рюгудзи.

- Скорее не злюсь, а переживаю. - Произнесла девушка, всматриваясь в вернувшиеся к ней синие глаза. Прекрасный оттенок дороже любых сокровищ, теперь затмить могли только их плоть от крови, любимые дети. Хина хитро улыбнулась. - Переживаю, как бы Харухи и Тамаки не стали решать проблемы насилием. И за то, что об этом инциденте пойдут слухи. Тебя так сильно разозлили слова того человека?

- Прошу, не зови то животное человеком, Хина. - Девушка кивнула. - Пойми, я не совсем тот твой парень, что станет терпеть к тебе подобное отношение. Раньше бы сдержался, но не теперь. - Ей не были понятны его объяснения, но хотя бы Таке не стал сочинять себе оправдание. - К тому же нашим детям не нужно делать что-то силой. У них есть свои защитники. А у меня свои. - Мичи снова надел маску хитрого человека, сощурив глаза. - Лучше получить пинок в спину и немного полетать, чем если я доверю это организации.

Представив себе то, что могло остаться от преподавателя в таком случае, Хина могла только кивнуть. К тому же она устала проявлять усиленный интерес к посторонним. Ей стало казаться, что того мира, что создал Мичи, вполне хватало. Делая, что пожелает, окруженная любовью и преданным телом, девушка была счастлива. И уж никак не собиралась давать шанс придуркам, которые только и делали, что проявляли токсичность в сторону своих коллег. Одно ее слово - и у этого вредителя не будет будущего, но она же не такой человек, чтобы совсем уж рушить жизни.

- Как маленький. - Нежно прошептала Хина, положив голову на плечо любимого человека. Они сидели сейчас на кровати своей спальни. Все тут имело внутренний нежный свет и ощущалось родным и мягким. Безмятежным, как бамбуковый лес. - Ой... - Внезапно тишину прервала их любимая девочка, кошка. Мику мяукнула, скинув со столешницы в очередной раз что-то увесистое, но недостаточно ценное. - Проказница, хорошо, что у нас рыбок нет. - Девушка поднялась, собираясь навести порядок после проделок младшего члена семьи.

- Пусть. - Такемичи схватил возлюбленную за руку. - Она хитрая девочка, вот и привлекает твое внимание, чтобы завлечь в игру. Вместо этого обрати внимание на меня, жена. - Бывшая Тачибана стала походить на цветок красного цвета от своего внезапного смущения. Наверное, этот эффект создала настолько соблазняющая улыбка вкупе с взглядом.

- Да уж... Ты ведь такой манипулятор, муж. - Хината наклонилась, так что волосы из хвоста чуть щекотали плечо. Ее теплые губы коснулись лба Мичи.

- Значит, я манипулятор? - Он притворно-обиженно поджал губы, но руки уже обвивали ее талию, не давая отдалиться. - Нет ничего такого в том, чтобы желать внимания любимого человека. Ты сама так говорила, Хина. Это равноценно. Ты – мое, а я – твое. Нет ничего справедливее в этом мире. И я сейчас искренен, смотрю на тебя своими жалкими слезливыми глазами, любимая.

Такемичи внезапно закрыл глаза и улыбнулся, продемонстрировав клыки. Пальцы чуть убрали в сторону пряди, когда мужчина наклонился, вдыхая клубнично-розовый аромат. Его собственное дыхание стало горячим у нежной кожи на шее, там, где алая нить укусов пульсировала под его взглядом. Хината вздрогнула, ощущая, как каждый его палец будто оставляет невидимый след, жгучий и знакомый. Мику, не добившись внимания, недовольно урча, ушла, оставляя их обниматься в полном одиночестве.

- А если я захочу нарушить условия? - Шепнула она, играя воротником его футболки. В ее глазах плескалось озорство, смешанное с бездонной нежностью. - Захочу... пойти на кухню за чаем, например. Сладким таким, приятного медового оттенка, горячим и душистым. - Ее пыльно-розовый маникюр чуть надавил на затылок. Ее средней длины ноготки прошлись по коже, прекрасно зная о нескольких незаживших укусах в загривке.

- Тогда договор будет считаться расторгнутым. - Он притянул ее ближе, так что персикововолосая девушка оказалась у него на коленях. Голос у Мичи стал низким, бархатным, звучащим только для нее. Немного мурчащие, игривые нотки. - И мне придется применить санкции. Очень... серьезные санкции. Боюсь, ты после этого разоришься.

Такемичи поцеловал ее. Все еще нежно для угрозы. Обещание запечаталось в прикосновении их губ. Это был поцелуй, который знал каждую ее тайную мысль, каждую тревогу и каждое сокровенное желание. Поцелуй, который стирал все воспоминания о грубых словах, о посторонних взглядах, о целом мире за стенами их дома. В этом поцелуе был и ветер, который когда-то едва не погасил хрупкого мотылька, и нектар, которым она, его чайная роза, насыщала его всю их общую жизнь. Когда губы наконец разомкнулись, Хината, запыхавшись, уткнулась лбом в его плечо. Жар окутал с головой, как теплое одеяло.

- Нечестно. Ты всегда так... отвлекаешь.

- Это не так, – поправил он, гладя бывшую пианистку по спине, чувствуя под ладонью тонкую ткань домашней блузки и тепло кожи. – Просто напоминаю тебе о том, кто в этом мире имеет право касаться тебя. Не только телом, а и душой. Что мы законом и судьбой связанные. - Он сплел их пальцы, показывая на пальцах кольца с одинаковым символом. - О том, что даже мужчина, что так отчаянно тебя добивался, признал этот брак сам. О том, чьи дети спят в доме наших близких, пока их отец напоминает их матери, почему она выбрала его.

- О нет, снова... - Он откинулся на подушки, увлекая ее за собой. Длинные вьющиеся волосы выбились из пучка и рассыпались по его груди темным водопадом, пахнущим ванилью и чем-то бесконечно родным.

- Верно. - Оскалился мужчина, наслаждаясь моментом сполна. - Этот мир... – продолжал он, глядя в глаза, полные коралловых рифов. - Я создавал его не для того, чтобы ты в нем терпела. Ни капли. Ни от кого. Он создан для того, чтобы ты в нем цвела. А все, что мешает, – вырывается с корнем. Без сожалений. Сорняки не для твоего взора.

Хината слушала, и в ее душе, где так долго жил страх потерять, страх не угодить, страх не соответствовать, воцарялся все тот же, непоколебимый покой. Покой, который мог дать только этот мужчина – одновременно ее самый надежный защитник и самая большая слабость. Такемичи Ханагаки пленил ее с первого взгляда. Посеял в ее душе первые ростки любви, ревности, принятия и даже гнева. Она любила его настолько, что готова была делить его и делиться своей любовью. Она попросила лишь одного – дети Мичи должны быть только от нее.

- Я знаю, – просто сказала она. И эти два слова значили больше, чем все клятвы. Они значили: «Я верю тебе». «Я принимаю тебя таким». «Я не боюсь». Женщина сама наклонилась и снова поцеловала его, уже более уверенно, взяв инициативу в свои нежные, но решительные руки. Потом оторвалась, и на ее лице расцвела та самая, хитрая улыбка, которую он обожал. - А знаешь, о чем я сейчас подумала? Что тому преподавателю еще повезло. Он отделался полетом с лестницы. Потому что если бы он увидел меня сейчас... вот такую... - Она сделала многозначительную паузу, позволив ему оценить растрепанные волосы, блеск в глазах, полураспахнутую блузку. - ...то у него не было бы шансов выжить. Ты бы его просто стер в порошок. - Такемичи рассмеялся – глухим, счастливым смехом, который вибрировал у нее в груди. Он обнял свою жену крепко, по-хозяйски, чувствуя, как ее смех смешивается с его собственным.

- Абсолютно верно. Поэтому, – он перевернул их, оказавшись сверху, и его взгляд снова стал томным и хищным, – этот вид – только мой. Весь этот беспорядок, – он провел пальцем по ее распущенным волосам, – эта красота, это смущение... Все мое. Только мое.

И больше в ту ночь не было разговоров о посторонних. Был только бамбуковый лес их безмятежного счастья, шепот кожи, прерывистое дыхание и тихое мурлыканье за дверью, где умная кошка наконец-то поняла, что игра на сегодня окончена. Их мир, хрупкий и нерушимый, снова замкнулся, оставив снаружи лишь ветер. А внутри – нектар любви, сладкий и вечный. Они пили его с губ, собирали на коже, принимали и слезы, и пот. Такемичи держал свою любовь в руках и никогда бы не отпустил ни ее, ни остальных. Нити в такие моменты обращались цепями и оковами.

***

Хината, одетая в красный свитер с V-образным вырезом и простые джинсы, сама себе казалась излишне яркой и простоватой. Обычно девушка носила платья и юбки, как ей казалось, пропитанные женственностью. Макияж в то же время был изящным, с небольшим количеством ярко мерцающих блесток. Даже если кто-то подумает, что она пришла на свидание с мужем, это не будет верно. Ведь она пришла сюда, чтобы увидеться с Эммой. Лучшей подружкой со времен существования Тосвы. Милой и красивой светловолосой девушкой.

Лимонная блузка, поверх которой Эмма носила шорты и жилетку из фиолетовой ткани, красиво подчеркивало фигуру. Сама она была занята сухоцветами, сортируя их для готовых букетов. Золотые глаза резко метнулись вверх, стоило Хине приоткрыть дверь, как лицо подруги озарило нежное сияние. Цвет ее щек был похож на вишневую помаду самой Хинаты. Девушки обменялись взглядами, после чего пахнущая пионами и жасмином, а также многими цветочными композициями, Рюгудзи бросилась к подруге, крепко обняв за плечи.

- Хина, ты сегодня пораньше? – Блондинка отстранилась, разглядывая подругу теперь яснее. – Какой милый свитер, на нем яблочки вышиты. После Эмма вдруг стала серьезнее. - Тебя же никто не обидел? Ты какая-то сама не своя.

- Нет, что ты. - Хината улыбнулась в ответ подруге. - Просто немного устала после дня в школе. К тому же я собиралась рассказать тебе, как того мужчину, что приставал ко мне... уволили. Правда, перед этим... - После того, как история о том, что Таке проявил немного своей собственнической и темной стороны, девушке улыбнулась цветочница. С такой улыбкой Эмму было рискованно выпускать наружу. - Я все еще не понимаю, как Такемичи срывается от ревности, а Доракен нет...

- Кто тебе такое сказал? - Руки бывшей Сано коснулись щеки Хинаты. - Может быть, к нам и не ревнуют, или даже к Такемичи, но уж прости, Кен тот еще ревнивец. Он просто менее вспыльчивый. Такемичи же довольно эмоциональный, хотя и пытается быть скрытным. Да и разве это не проявление любви? Он такой очаровательный.

- Он очаровательно сломал человеку ребра за один грубый комментарий в мою сторону. Мичи – превосходный муж, любовник, отец и даже друг. Но его новые методы решения проблем... Они стали жёстче и резче. Организация... Его сделки пугают меня. Что если он станет вторым Майки и сбежит от нас? - Эмма так же стала более серьезной.

- Поверь мне, Мичи не сможет бежать, даже если сильно захочет. - Тут же девушка опомнилась. - Подожди, пока я напишу Юми, и пойдем покупать подарочки.

Хината кивнула, наблюдая, как Эмма быстро набирает сообщение на телефоне. В магазине пахло свежей землей, воском и сухими травами. Этот запах был таким же успокаивающим, как и сама Эмма. Здесь, среди тишины, прерываемой лишь шелестом бумаги и позвякиванием колокольчика на двери, сумасшедший мир Такемичи с его организациями и угрозами казался далеким сном. Кошмарным сном, за исключением того, что теперь они никогда не остаются одиноки. Женщина, еще будучи девочкой, знала о том, какой будет исход этой истории.

- Он изменился, – тихо сказала Хината, проводя пальцем по бархатистому лепестку сухой розы. – И все же. Он... стал... тверже. Как будто все те временные петли, все те сражения оставили на нем невидимый панцирь. И пробивает его только... наша общая боль. Моя в том числе. Иногда мне кажется, что если бы тот преподаватель просто накричал на меня, Таке лишь бы холодно посмотрел. Но он задел что-то личное. Что-то, что Такемичи считает священным. Не знаю, хочу ли я этого. - Эмма вернулась, сунув телефон в карман шорт. Ее золотые глаза смотрели с бездонным пониманием.

- Он сражался за тебя не в метафорическом смысле, Хина. Он прошел через ад, бесконечное количество раз, видя, как ты умираешь. - На этом голос подруги дрогнул. Ей самой было трудно представить жизнь без Хины. - Видя, как умираем мы все. Этот панцирь... он не для того, чтобы скрыть мягкость, которую ты так ищешь. Он для того, чтобы его мягкое нутро, его любовь к нам, никогда больше не пострадала. Он стал не жестче. Он стал тоньше в своих точках давления. Он знает теперь, где находятся все наши кнопки «самоуничтожения», и сделал все, чтобы их отключить. Навсегда. Так Кен говорит... - Она взяла Хинату за руку, и ее пальцы были теплыми и немного шершавыми от работы с растениями.

- Ты, возможно, права. Я многое беру на себя, считая, что могу влиять на выбор, что он сделал давным-давно. Эмма? - Пальцы были не такими, как у Мичи, но девушке все так же хотелось касаться блондинки.

- Ничего... А что касается организации... - Девушка вспомнила о том, что ведало ее неправильное сознание. То, чего не было в этом временном промежутке. - Он не Майки. Майки сбежал бы от ответственности. Такемичи же взвалил на себя ответственность за всех. Организация для него – не власть. Это инструмент. Огромный, опасный молот, который он держит наготове, чтобы одним ударом разбивать любые угрозы нашему миру. Твоему миру. - Улыбнулась она крайне солнечно. - Он не сбежит. Он приковал себя к нам своими же собственными руками.

Хината глубоко вздохнула. Слова Эммы, как всегда, попадали в самую точку. Она смотрела на витрину, где в стекле отражались они обе – одна в ярко-красном, другая в солнечно-желтом, две половинки сложной, но прочной мозаики, которую собрал один и тот же мужчина. Эмма, милая Эмма, могла быть мертва двенадцать лет назад. И Хината бы строила свое счастье, не оглядываясь на смерть подруги. Не было бы этой близости и покоя. Поддержки, когда дети казались ей пугающим бременем, и она оставила их на Такемичи. До и после брака Эмма была рядом.

- Как всегда, ты единственная спасаешь меня в эти моменты. - Посмеялась персиковолосая, прикрывая губы. Затем снова сосредоточилась. - Просто иногда... этот молот выглядит таким огромным. И я боюсь, что он однажды раздавит и его самого. Руки Такемичи всегда казались мне не способными держать власть. Я переживаю.

- Тогда мы его не выпустим. Мы все. - Она имела в виду, что Такемичи никогда не был один с давних пор. - Юми уже ответила. Она ждет нас в кафе через два квартала, чтобы я смогла передать ей ключи от цветочного. Пойдем. Шоппинг и сладкий чизкейк – лучшее лекарство от тревожных мыслей.

Они вышли на улицу, где уже зажигались вечерние фонари. Яркие и кажущиеся звездами, упавшими с темного неба. Прохладный воздух бодрил. Пальцы без перчаток покалывало, но тепло, оставшееся от чужих рук, грело от самой души. Хината взяла подругу под руку, чувствуя, как тяжесть постепенно уходит с плеч. Будто все эти дни она пыталась держаться за ручку молота для Такемичи, хотя прилагаемые усилия не имели смысла. Они шли, болтая о пустяках, о детях, о новых рецептах Эммы для букетов. Мир вокруг был обычным, дружелюбным.

Именно в этот момент, проходя мимо узкого переулка, Хината заметила его. Того самого преподавателя, с гипсом на руке и синяком под глазом. Он стоял, курил, и его взгляд, полный злобы и унижения, на секунду встретился с ее взглядом. Хината невольно замедлила шаг. И тут произошло странное. Мужчина не стал кричать, угрожать. Он просто... побледнел. Его глаза расширились от чистого, животного страха. Он резко отшвырнул сигарету, отвернулся и почти побежал в противоположную сторону, спотыкаясь. Хината замерла.

- Что случилось? – спросила Эмма, следуя за ее взглядом. Увидев удаляющуюся спину, она всё поняла. Ее лицо стало невозмутимым. – Так этот мужчина и есть наш пострадавший.

- Он... испугался. - Произнесла девушка, вспоминая прошлое. Работала в этом коллективе она давно, тогда как новый преподаватель перевелся пару месяцев назад и все пытался ее извести. Сколько брани она выслушала от мужчины, что сейчас, поджав метафорический хвост, убегал прочь от одного только взгляда на хрупкого учителя. - Меня? – прошептала Хината в итоге.

- Брось. Не тебя, – тихо, но твердо сказала Эмма, слегка сжимая ее локоть. – Он испугался того, что за тобой стоит. Тени, которую отбрасывает твой муж. Организации, о которой, похоже, ему уже успели намекнуть. Того, что его увольнение – это еще не конец. Это просто вежливое предупреждение. Не будь такой доброй, Хина, он это явно заслужил.

Хината смотрела в темноту переулка, куда скрылся мужчина. В груди у нее не было ни страха, ни злорадства. Была лишь холодная, спокойная ясность. Ясность, которую ей только что подарила Эмма. Такемичи не стал бы его добивать. Не из милосердия, а потому что это было бы неэффективно. Вместо этого он окружил того человека беззвучным, невидимым давлением. Сломал его карьеру, его репутацию и, наконец, его дух. И сделал это так, чтобы Хината даже пальцем не пошевелила. Он принял не роскоши и власти для себя, но не отказался от силы и защиты.

Это был не гнев дикого зверя. Такемичи был зол всего миг, когда тот парень полетел прочь с лестницы. Это была расчетливая, леденящая душу месть хищника, охраняющего свою территорию. Организация, созданная после похищения детей, стала щитом, прочным панцирем, который Такемичи для них создал. И это не ощущалось для них клеткой. Это была свободная домашняя обстановка с почти регулярным присутствием друзей, работой на дому, риском и все же опекающим поведением Мичи.

- Пойдем, – вдруг сказала Хината, и голос ее звучал ровно. – Чизкейк, говоришь? Я хочу самый большой кусок. Все равно Такемичи скажет, что я красива в любом виде. И хочу примерить несколько платьев к Новому году. В этом мы ведь собираемся все вместе.

- Вот это настроение! – Эмма снова засияла, но в ее золотых глазах мелькнуло одобрение. Она поняла. Хината не просто смирилась. Она приняла. Приняла и темную сторону того самого мотылька, за чьим светом когда-то последовала. – Чур, у нас будут похожие. Или сделать что-то вроде семейных образов? Я еще столько всего не успела сделать!

И пока они шли к кафе, Хината поймала себя на мысли, что больше не боится этого огромного молота. Она была той, кто способен держать рукоять. Эмма, Юми, Сенджу, Юзуха, Аканэ, «Свастоны», «Поднебесье», «Чёрные Драконы» и прочие, все они - были частью этой рукоятки. Они направляли его. Сдерживали. И не давали ударить без необходимости. Они выполняли роль предохранителя, но вторые исполнители всегда были рады защитить свои и его дорогие сокровища. Это была община, большая и крепкая семья.

Они кормили Такемичи своей безвозмездной любовью. Ее мотылек был голоден и жаден. Но его нектар, его любовь, его ярость – все это было их общим достоянием. Их общей силой. И в этом не было ничего печального. В этом была их странная, прекрасная, нерушимая реальность. Возможно, для многих неправильная и унизительная, для кого-то пугающая. Но Хина была рада ей. Альтернатив казалось просто не так много. А если есть, какой ей прок от мира, где любовь лишь ее, а другие несчастны, или даже выбор упал на кого-то другого.

***

- Я вернулась. - Девушка поставила в прихожей обувь, поднимая взгляд. Она сперва хотела окликнуть вышедшего ее встречать мужчину, но вовремя пресекла это желание в себе. На руках Мичи спал их уже взрослый сын. - Прости, задержалась. - Осознала она, когда увидела налет усталости на глазах мужа. Он только ласково улыбнулся, покачав головой, мол «Это не так». - Не тяжело, Таке?

- Вовсе нет, он ведь еще такой кроха. - Девушка вздохнула, понимая, что для своих родителей дети будут детьми всю оставшуюся жизнь. Хината приблизилась, чмокнула в щеку Тамаки, а после и Такемичи досталось в губы. - Я положу его в постель. - После этих слова Такемичи покинул ее, отправившись укладывать сына.

Странно было видеть этот контраст. Такемичи в прошлом, который смущался и боялся упоминания детей, и этот мужчина. Любящий отец, с похожими на него как капли воды детьми. Особенно дочка вышла его копией – и внешне, и по характеру. Хотя... Близнецы. Хина не ожидала, что у нее будут близнецы, УЗИ показало одного ребенка. Тамаки родился слабее Харухи, врачи говорили, что он везучий ребенок. Такое же везение, как у Такемичи в прошлом. Мальчик с младенчества сильно тянулся к родителям и... Майки.

- Как погуляли? Эмму забрал Доракен? - Мичи выглянул из гостиной, показывая свое милое личико. И как такого можно испугаться. А вот Кен – другое дело: высокий, со злобным взглядом, татуировкой и боевым телосложением танка. За ним как за каменной стеной, но Хине не нужны эти непроницаемые стены, ей нравится ловящий любую перемену проницательный взгляд. - Что такое?

- Ты стал очень хорошим папой... – улыбнулась она. – Никто не заподозрит тебя в связи с организацией или запугивании... Но все-таки, будь осторожнее. - Она приблизилась, положив свою голову на его плечо. - Нет, Эмму подвезла я. Доракен был занят чем-то... - Мичи заерзал на месте.

- Потому что выбирал подарки детям и Эмме. Пришлось оставить его и забрать детей. Он очень хочет провести Рождество всем вместе. - Хината удивилась, что планы супругов так совпали. - Снова куча подарков, куда их ставить, ума не приложу. И... – Голос стал каким-то натянутым. – Хина, ты виделась с тем человеком? Он что-то тебе сказал?

- В том и дело, что он молча убежал, только заприметив меня. - Она почувствовала его улыбку, не глядя. Просто знала. Что он рад. - Это в последний раз. Больше не делай это так открыто. Я даю разрешение использовать чужие руки для того, чтобы ты строил наш мир.

- Хочешь сказать, что теперь я могу избивать ублюдков через Санзу?

- Конечно нет... - Такемичи засмеялся – тихим, сдержанным смешком, который не разбудил бы даже спящего на руках ребенка. Ну, детей же возле и не было к этому моменту.

- Шутка, это просто шутка, хотя ты не выглядишь так, словно собираешься смеяться. - Он притянул Хинату за талию, прижимая к себе. От нее приятно пахло, а тон голоса напоминал музыку, классику, скрипка и пианино. Но, когда ноты пытались испортить посторонние, это выводило из себя. - Мое терпение тоже имеет предел. Сегодня он закончился, но завтра снова появится лимит. Когда и второй срок подойдет к концу, и кто-то нарушит правила... уж изобретательность в моих качествах присутствует. - Он поцеловал ее в макушку. - Твои слова – мой закон. Я больше не буду никого лично муштровать.

Оба стояли так в тишине прихожей, слушая мерное тиканье часов. Это был их мир. Тихий, теплый, пахнущий домашней выпечкой, которую, судя по аромату, пытался испечь сегодня Такемичи, и свежим зимним воздухом, принесенным Хинатой с улицы. Вскоре они присели на диван, и Хината очутилась в немыслимо комфортных объятиях мужа. Он сжимал ее плечи, усадив перед собой между ног. Она же вспоминала разговоры с Эммой и ее верные рассуждения. Такемичи вовсе не очерствел, просто стал более прозорлив. Ведь он же влипает в неприятности время от времени, спасая людей.

- Насчет подарков... – начала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. – Я тоже... присмотрела кое-что. Для всех. И у меня есть идея насчет Рождества. - Синие глаза Такемичи заинтересованно сверкнули. Он обожал ее идеи. Особенно те, что касались их большой, безумной семьи.

- Какая?

- Вместо того чтобы заваливать всех отдельными подарками... Давай устроим общий праздник. Не в кафе, а... может, арендуем зал? Или большой дом на природе. Чтобы было место и для детей, и для взрослых. Неприятно бы вышло, если бы мы толпились в углу. Можно поставить несколько елей. Эмма говорила, что Майки приедет вовремя... – она запнулась, – У всех там свое место. Не хочу, чтобы подарки оказались просто предметами. Хочу, чтобы они были подарены друг другу с какими-то чувствами. Время, проведенное вместе, оказанная помощь, связь... Понимаешь? Это первое Рождество, что мы проведем так же масштабно, как нашу свадьбу.

Она говорила, а сама наблюдала, как его лицо меняется. Сначала удивление, затем – глубокая, теплая задумчивость, и наконец – та самая, редкая улыбка, которая делала его похожим на того мальчишку с велосипедом. Улыбка без тени тяжести, без памяти о бесконечных петлях времени. Она умирала на его руках, Майки, теряя себя, уничтожал все, люди терялись и путались, они не были едины. С приходом Мичи они словно обрели связь, создавшую из них мозаику. Цветные стекла складывались в совершенно не простой и не для детских ушей сюжет.

- Так ты хочешь укрепить союз благодаря празднику, – произнес он тихо, без тени иронии. Такемичи понял. Всегда понимал с полуслова. Научился читать их...

- Вернее некуда. Хочу напомнить всем, за что мы держимся. Вместе. Чтобы этот инструмент... – она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось его сердце, – всегда знал, ради чего он продолжает пускаться в ход. И никогда не опускался молотом безрассудно. Он накрыл ее руку своей, крупнее, с костяшками, отмеченными старыми шрамами. На одной ладони даже был тот самый – от ножа. Спасенный им Кен Рюгудзи, муж Эммы, у которых появился сын.

- Ты... – голос его сорвался. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Когда открыл их снова, в синеве плескалось что-то влажное и безмерно нежное. – Ты всегда находишь самые правильные слова. Да. Сделаем так. Я все организую. Ты только скажи, что тебе нужно. Помнишь, как тогда мы решили отпраздновать в студенческие годы? Будет так же само. Обещаю!

- Мне нужно, чтобы ты был рядом. Всегда. - Она поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Это был легкий, воздушный поцелуй. Обещание. Признание. Благодарность. - А теперь веди меня на кухню. Я чувствую, там прячется что-то сладкое и немного подгоревшее. - Такемичи снова рассмеялся, на этот раз громче, и повел ее за руку, как когда-то вел по темным токийским улицам, только теперь – по освещенному теплым светом коридору их собственного дома. - Мичи, прошу, не спали мне кухню. - Они посмеялись.

Позже, когда супруги допили чай и доели тот самый, чуть подгоревший по краям, но бесконечно вкусный пирог, Хината сидела, завернувшись в плед на диване, а Такемичи устроился у ее ног, положив голову ей на колени. Она расчесывала пальцами его непослушные темные волосы. Раньше... Когда они встретились, они были этого оттенка. Потом она почти не узнала его. Если бы не хохолок и такое же избитое личико со щенячьим взглядом. Как же ей хотелось засмеяться и тут же кинуться на плечи возлюбленного.

- Мичи?

- Мм? – Он показался сонным.

- Тот мужчина... Тот преподаватель. Ты... ты закончил с этим? - Он не открывал глаза, но его тело на мгновение напряглось, будто щит, готовый принять удар.

- Он просто уволен. – Произнес парень. – Но у меня для этого куда больше причин, Хина. Его репутация в академических кругах разрушена по его собственной вине. И это не из-за одного оскорбления. Мне бы хватило... Одного... несколько очень четких предупреждений о том, что будет, если он попытается приблизиться к тебе или кому-либо из наших. Но в этот раз я узнал что-то важное. Он уезжает из Токио на следующей неделе. Не беспокойся больше об этом уб... человеке. - Голос его был ровным, деловым. Затем он повернул голову и посмотрел на нее. Взгляд был открытым. - Этого достаточно? Или ты хочешь, чтобы я... смягчил условия?

Хината задумалась. Раньше она, наверное, попросила бы смягчить. Пожалела бы. Но теперь она видела не просто обидчика. Она видела слабое звено, которое могло привлечь внимание к их хрупкому миру. К их детям. К Эмме. Ко всем. Ей показалось, что мужчина – тень в солнечном саду, бурьян, портящий ее цветник. От бурьянов избавляются худшими средствами, поэтому и от мусора в этой жизни следовало избавляться так же радикально. Мичи же ждал. На случай второго выбора у него были весомые аргументы.

- Нет, – произнесла она четко. – Достаточно. Но... следи, чтобы он действительно уехал.

- Уже делаю это, - он улыбнулся уголком губ. – Санзу, кстати, очень недоволен, что ему досталась такая скучная работа. Говорит, что хотел бы больше... наглядности. Я, если честно, не собирался вообще его привлекать... Но после случая с Сенджу он просто с цепи сорвался. Сказал, что спасет мою женушку сам. - Хината вздохнула, но улыбнулась. Их реальность. Странная, запутанная, местами пугающая. Но их.

- Скажи Санзу, что на Рождестве для него будет особенный подарок.

- О, теперь он точно будет счастлив, – проворчал Такемичи, прикрывая глаза снова. – А я... я буду просто счастлив, что ты здесь. - Он похоронил в себе реальность. О том, что тот мужчина был опасен. Потому что это только его забота с этого момента. Вернее, забота Санзу.

И в тишине их гостиной, под мерный звук его дыхания, Хината поняла, что нашла то самое равновесие. Она не держала молот. Она держала руку того, кто его держал. И этого было достаточно. Было всем. Их мотылек, наевшись нектара, сладко спал у нее на коленях, доверчивый и беззащитный в своей силе. А она, его чайная роза, охраняла его сон, готовая в любой момент расцвести шипами для любого, кто посмеет потревожить их сад. Что ж, у них было несколько недель, чтобы позаботиться о будущем празднике...

***

Тишина в спальне была густой и звонкой, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Свет прикроватной лампы отбрасывал теплые, танцующие тени на стены, смягчая контуры и обнажая суть. Воздух пах ванилью с ее кожи, его одеколоном с привкусом мяты и чем-то острым, электрическим – предвкушением. Путь за окном выпал первый снег, вынуждающий льнуть к теплу чужой кожи, Такемичи и Хината не ощущали холода. Для них этот день был зимней сказкой. Волшебной историей, в которой исполнялись желания.

Он не торопился. Пальцы Мичи, грубоватые и знающие, развязывали пояс ее шелкового халата с почти церемонной медлительностью. Нежная, как лепестки, ткань соскользнула с ее плеч с тихим шепотом, обнажив ту самую шейку – изящную, уязвимую, «украшенную» свежими алыми отметинами поверх старых. Его взгляд задержался на них, и в синеве вспыхнуло мрачное удовлетворение. Словно осыпая ее цветами, Ханагаки, супруг Хинаты, целовал кожу и те самые отметки. А сердце под ребрами билось все чаще.

- Моя, – прошептал он хрипло, без лишних вопросов, а скорее обнажая факт, который удастся изменить только с его, Мичи, гибелью. Губы коснулись самой чувствительной точки под ухом, и она вздрогнула, издав тихий, сдавленный звук. Он просил ее о большем.

Ответом Хинаты же были лишь пальцы, впившиеся в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. Сперва робкое разрешение, отданное жестами, незаметным кивком, приближением тела. После – отчаянная мольба, вызванная промедлением. Хине хотелось больше, дольше и сильнее. Чтобы любовь, которую она желала, он дал ей без раздумий. Он принял и то, и другое. И был рад вместе с ней в тот миг принятия. Он был коротким, но ощутим всем естеством, как если бы вы слышали просто внутренний голос.

Мужские ладони скользнули под халат, обхватив ее талию, ощущая под тонкой тканью ночной рубашки каждый изгиб, каждую дрожь. Касание было одновременно нежным и неумолимым. Мичи знал тело жены, как карту сражений, которые он выиграл, чтобы быть здесь. Знакомил с ним заново каждый раз, будто боялся забыть. Он был очарован этим, как сменой сезонов. Ее душистые волосы в миг зацветали сакурой, как в день признания. Ее глаза напоминали листву клена, опавшую к осени. Она вся была и пылким летом, и белой зимой.

- Такемичи... – ее голос был едва слышным выдохом, когда он уложил ее на простыни, оттеснив халат в сторону. – Ты... Не спеши, что насчет детей? Если мы не заберем их... - Ее тревогу оборвал чарующий взгляд. И его просьба.

- Тише, – он прижал палец к губам, напоминавшим цветом вишню, а сам продолжил путь по линии ключицы, нижней челюсти, опускаясь все ниже. – Сегодня все только для нас. Никаких мыслей о завтра. Дети в безопасности. Мы с тобой знаем это.

Он снял с нее и рубашку, и его собственная одежда куда-то исчезла в темноте за краем кровати. Словно ее слопали ткани, зажевав своими острыми зубами. Теперь их разделяли лишь тепло кожи и пульсирующее напряжение. Оно отдавалось в затылке и напоминало о себе судорогой по коже. Его тело, покрытое шрамами – памятниками бесчисленным «вчера», – прижималось к ее безупречной, мягкой коже. Хината льнула навстречу ощущениям жара и спокойному запаху земляники, смешавшегося с бодряще мятным. Контраст сводил с ума.

Его поцелуи стали глубже, требовательнее. Мичи не просто ласкал, а исследовал, напоминал. Он рисовал на коже неведомые ранее линии, разделял и присваивал себе, вкушал с особым удовольствием, почти мурча на ухо. Его язык обвел контур соска, прежде чем взять его в рот, и она выгнулась со стоном, спиной образуя идеальную дугу. Женские руки скользили по его спине, чувствуя под пальцами рельеф мышц и шрамов, цепляясь, как утопающий за скалу. С его красотой и появившейся силой она теряла рассудок с первого взгляда.

- Никто, – он перешел ко второй груди, заставляя ее снова застонать. – Никто не видит тебя такой. Только я. - Такемичи прижался к ложбинке между грудями, выслушав ответный стук сердца. - Ты сама знаешь, Хината.

Это было правдой. В этом не было робости их первой близости, нетерпеливой нежности юности, когда они еще не знали, как касаться друг друга. Это была яростная, выстраданная уверенность. Он знал, какие прикосновения заставят ее зажмуриться, а какие – кричать. Знал, где ее кожа особенно чувствительна, где спрятаны тихие точки, от которых она теряла дар речи. Использовал. Он держал ее в руках, в своих объятиях, из которых даже не хотелось сбегать. Глядя в глаза, можно увидеть седьмое небо.

Счастье, которое они приобрели в паре, было ощутимо всему вокруг. Рука коснулась внутренней части бедра жены. Он провел пальцами выше, чувствуя, насколько она уже готова для него. Влажная, горячая, трепещущая. Кровать чуть скрипнула от того, что он переложил ее голову удобнее на подушку. Хината поцеловала его, как в последний раз, любой ценой, ради того, чтобы море разливалось теплом в глазах мужчины. Девушка вздрогнула, когда давление его пальцев стало причиной робкого вскрика.

- Всегда... всегда такая отзывчивая для меня, – его голос был густым от желания и чего-то более глубокого, почти благоговейного.

Такемичи готовил возлюбленную медленно, словно добиваясь очевидной реакции. Он вошел в нее одним медленным, неумолимым движением, заполняя до предела. Они оба замерли на секунду, слившись в единый вздох. Снова поцелуи, легкие и глубокие, нежные и полные страстью. В голубых глазах, смотревших на нее сверху, отражался весь ее мир – затемненный страстью, полный доверия и той самой, бездонной любви, что выдержала испытание временем и судьбой. Хината хватала ртом жаркий воздух.

- Мичи... – она прошептала его имя, и это было похоже на молитву.

Затем он начал двигаться. Не спеша, с первобытным, почти ритуальным ритмом, от которого звенело в ушах. Снова нежность и тепло разлилось под кожей, пока пальцы обжигал жар Такемичи. Каждый толчок был глубоким, точным, вышибающим дух. Хина стонала имя мужа, пока трепетала от чувств. Он держал ее бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя обещания будущих синяков – еще один набор отметин, только для них двоих. Ноги Хины обвили его талию, пятки уперлись в его ягодицы, притягивая его еще глубже с каждым движением.

Ее собственные руки метались – то хватаясь за простыни, то впиваясь в его плечи, то касаясь его лица, как будто проверяя реальность. Темп ускорялся. Медленная, томная волна нарастала до шторма. Его дыхание стало тяжелым и хриплым у ее уха. Шепот превратился в рычание, обрывки фраз на японском, но словно чуждые, смысл которых был ясен только ей: «моя», «никогда», «навсегда», «любовь». Такемичи буквально говорил на языке искренних чувств и помутненного рассудка, что было вызвано взглядом коралловых глаз.

Она была близка. К потере рассудка или же к полному его расщепления. Ощущение, знакомое и каждый раз новое, копилось внизу живота, растекаясь горячими волнами. Накатывало и разливалось, вынуждало ощущать себя выше даже небес. Он почувствовал это – конечно, почувствовал – и одной рукой нашел тот маленький, скрытый узел удовольствия, надавив именно так, как она любила. Только эта его черта стала причиной того, что пары движений хватало до такого уровня удовольствия.

- Я... я...

Слова распались на бессвязный стон. Ее тело напряглось, выгнулось, и мир взорвался белым светом и тихим, срывающимся криком, который он поймал своим ртом, целуя ее с яростной нежностью, поглощая каждый звук, как драгоценность. Он продержался еще несколько неистовых толчков, глядя, как волны наслаждения смывают с ее лица все тревоги, оставляя только чистое, беззащитное блаженство. И лишь потом позволил себе отпустить вожжи. Его собственное окончание было тихим, глубоким стоном, похороненным в изгибе ее шеи, где его губы прижались к пульсирующей вене.

Он не просто достиг пика – он растворился в ней, на миг потеряв границы между «я» и «мы». Впрочем, то же относилось к мисс Ханагаки, которая так сильно схватила мужа за руку, что пальцы у обоих побелели. Позже супруги лежали, сплетенные, тяжело дыша, пока бешено колотящиеся сердца не начали успокаиваться. Пот был липким, воздух – густым и насыщенным, простыни – безнадежно помятыми. Не то чтобы их заботил внешний мир. Теперь, когда в доме никого не было, никто не мог мешать страсти и откровению.

Он осторожно выскользнул из нее, но не отпустил, а лишь перевернул на бок, прижав к себе спиной к груди. Его рука легла на ее живот, ладонь – плоская, горячая – как печать. Атмосфера между ними стала уютной и теплой. Долгое молчание было насыщенным. Мужчина целовал плечо Хинаты, основание шеи, вдыхая ее запах, смешанный теперь с их общим ароматом.

- Никуда, – пробормотал он в ее кожу, голос сонный и абсолютно искренний. – Я никуда не денусь. - Хината, все еще плавающая в эйфории, слабо улыбнулась в темноту. Ее рука накрыла его на своем животе, пальцы сплелись с его пальцами.

- Знаю, – прошептала она. – Потому что я тоже никуда.

Это был не просто секс. Это был акт обладания и отдачи. Подтверждение договора, написанного не на бумаге, а на их душах. В этой близости не было места прошлым обидам или будущим страхам. Был только миг – жаркий, влажный, реальный. Их общая крепость, построенная из плоти, дыхания и той нерушимой, странной и прекрасной любви, которая была сильнее времени, сильнее судьбы. И в этой крепости они были в полной безопасности. Руки плавно повторяли прежние движения, принося уже полный покой партнеру.

***

- Значит, помирились? – Улыбалась Эмма, стоя за стойкой и складывая пышный букет из подсолнухов. Хината ответила девушке улыбкой.

- Откуда ты все в мире знаешь? - Улыбка стала еще загадочнее и откровеннее. - Эмма?

- Да так... – Она посмотрела на подругу блестящими веселыми золотыми глазами, похожими на золотые монетки. – Ладно, ладно, раз ты моя подружка, я скажу тебе. – Хихикнула блондинка. – Такемичи приходил за цветами и выбрал именно твои любимые. Он никогда не мирится букетами, только приносит их после того, как конфликт решен. Я же права?

- Так и есть. Ты изучила привычки Такемичи? – Поинтересовалась Хината, касаясь руки близкого человека.

- Не намеренно. Как-то это само вышло, когда стала замечать больше. Он даже поинтересовался тем, о чем цветы говорят. – Задумалась девушка. – Но помнится, он никогда не применял это на практике. Что насчет тебя?

- Как его можно не простить, когда он даже не сделал ничего плохого в этот раз? – Если вспомнить дни сильного негодования девушки, то это были только опасные для жизни ситуации. – Он же такой восхитительный. Хочу просыпаться и любоваться этим личиком всю жизнь!

- Эй, нечестно хвастаться! – Их смех был таким же солнечным, как цветы на стойке.

Где-то далеко Такемичи чихнул, просматривая важные бумаги и дома на покупку. Он собирался сделать всем сюрприз, поэтому занимался подобным сам. Немного устал и чуть замерз из-за того, что ремонтные работы продолжались параллельно. На плечи упал плед. Такемичи посмотрел на своего ассистента, вспоминая, кого еще стоит пригласить на вечеринку. Если подумать... Он встретил очень много людей, которых полюбил по-разному. Мама была счастлива, младший брат и друзья, возлюбленные... Именно. Возлюбленные. 

(Tw:@f0rf3xr)