Доброе утро

Сон был подобен глубокому, бездонному океану, в который они провалились с головой. Сознание отказывалось возвращаться, тело, изможденное неделями страха и напряжения, требовало свою долю покоя. Они проспали не ночь, а целые сутки, выпав из времени, и их организм воспользовался этой передышкой по максимуму.

Первым на границу яви начал выплывать Глеб. Сознание вернулось к нему не резко, а медленно, как сквозь толщу ваты. Он почувствовал сначала тяжесть — приятную, теплую тяжесть в мышцах, слабость, граничащую с блаженством. Затем — тепло другого тела, прижавшегося к нему спиной. И только потом до него дошло: тишина. Не зловещая, а мирная, домашняя, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на кухне и ее ровным дыханием.

Он осторожно, чтобы не потревожить ее, потянулся к телефону на прикроватной тумбочке. Яркий свет экрана заставил его сощуриться. Он посмотрел на время и глаза его округлились от удивления. Прошло больше двадцати четырех часов с того момента, как они рухнули на этот матрас.

Он отложил телефон и перевел взгляд на Яну. Она спала на боку, повернувшись к нему, одна рука под щекой, другая — на подушке рядом с его головой. Ее темные волосы растрепались по белой наволочке, губы были слегка приоткрыты. На ее лице не было и тени привычной напряженности, гримасы боли или сосредоточенности. Только абсолютный, детский покой. Он смотрел на нее, и сердце его сжималось от щемящей нежности. Это лицо он готов был видеть каждое утро до конца своих дней.

Не в силах сдержаться, он начал целовать ее. Сначала просто прикоснулся губами к ее виску, потом — к сомкнутым векам, ощущая под ними движение зрачков. Он осыпал легкими, как пух, поцелуями ее щеки, переносицу, уголки губ, шепча так тихо, что слова были скорее дуновением, чем звуком:

— Просыпайся, солнышко мое... Ты только посмотри, мы проспали целую вечность.

Ее брови чуть дрогнули, нос сморщился, словно от назойливой мушки. Она медленно, нехотя открыла глаза. И впервые он увидел в них не мгновенную сталь боевой готовности, не усталую пустоту, а простое, ясное утро. Она увидела его, и по ее лицу расплылась медленная, сонная, невероятно нежная улыбка. Беззащитная и искренняя.

— Доброе утро, — прошептал он, снова целуя ее, на этот раз в губы, ощущая их мягкую, сонную теплоту.

— Доброе... — ее голос был низким, хриплым от долгого сна, и в нем звучала непривычная мягкость. Она ответила на его поцелуй, еще ленивый и неглубокий.

Но этот миг нежности быстро перерос в нечто большее. Пробудившееся тело, наконец-то свободное от адреналина и страха, жаждало не только покоя, но и жизни. Глеб снова приник к ее губам, но теперь его поцелуй стал увереннее, настойчивее. Его рука скользнула в ее волосах, а другая легла на ее талию, прижимая ее к себе.

Он переместился к ее шее, к той чувствительной впадинке у ключицы, оставляя горячие, влажные следы своих поцелуев. Его пальцы нашли пояс халата и медленно, не спеша, развязали его. Полы ткани разошлись, обнажив бледную кожу, исчерченную старыми шрамами и украшенную свежими синяками. Он замер на мгновение, глядя на эту карту их общего прошлого, а затем снова склонился, целуя каждую отметину, как будто мог исцелить их своим прикосновением.

Его губы скользили ниже, обжигая кожу на ее груди, смыкаясь вокруг одного, затем другого упругого соска, заставляя ее тихо постанывать и выгибать спину. Его ладонь скользнула по плоскому животу, почувствовала вздрагивание мышц, и опустилась ниже. Она издала сдавленный, глубокий вздох, когда его пальцы нашли ее скрытую нежность, уже влажную и горячую от желания.

— Глеб... — прошептала она, и в ее голосе была не просьба остановиться, а мольба не останавливаться.

Он убрал руку, и его поцелуи поползли еще ниже, по внутренней стороне ее бедер, заставляя ее вздрагивать. А затем его язык коснулся самой ее сути, и она вскрикнула, резко вцепившись пальцами в простыни. Он не спешил, лаская ее долго и тщательно, пока ее стоны не стали непрерывными, а тело не затрепетало в первой, сокрушительной волне наслаждения.

Прежде чем она успела опомниться, он поднялся над ней, его глаза, темные от страсти, смотрели прямо в ее распахнутые, полные влаги глаза. Он вошел в нее одним медленным, но мощным движением, заполняя ее полностью. Оба замерли на секунду, привыкая к этому новому, невероятно тесному соединению.

И тогда он начал двигаться. Медленно, почти лениво, но с такой глубиной, что каждый толчок заставлял ее тихо стонать. Ее ноги сами обвились вокруг его поясницы, пятки впились в его ягодицы, притягивая его глубже. Ее стоны, сначала сдержанные, становились все громче, свободнее. Она не пыталась их контролировать. Здесь, в этой безопасной постели, не нужно было скрывать ни слабости, ни наслаждения.

— Я хочу сверху, — выдохнула она ему в губы, ее голос был низким и хриплым.

Он с готовностью перевернулся на спину, и она оказалась над ним, оседлав его. Ее поза была исполнением той самой, обретенной свободы. Она откинула голову назад, и мокрые от пота волосы коснулись ее спины. Начиная двигать бедрами, она задала новый, томный и чувственный ритм. Ее тело изгибалось, грудь вздымалась, а из полуоткрытых губ вырывались те самые стоны, которые она больше не хотела сдерживать. Она смотрела на него сверху вниз, и в ее взгляде была не только страсть, но и власть, и доверие, и та самая любовь, что она признала ему ночью.

Глеб, завороженный, лежал, держа ее за бедра, помогая ей, глядя, как она теряет над собой контроль ради него. Видеть ее такой — сильной, неистовой и в то же время абсолютно уязвимой — было самым сильным возбуждающим зрелищем в его жизни.

Он почувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, ее стоны перешли в отчаянный, протяжный крик, и это стало его сигналом. С мощным толчком он достиг пика, изливая в нее все свое напряжение, всю свою нежность, все свое будущее.

Она медленно, как в замедленной съемке, опустилась на него грудью, их сердца бешено стучали в унисон. Кожа была липкой от пота, дыхание сбившимся. Он обнял ее, сжимая в объятиях, и они лежали так, прислушиваясь к затихающему гулу в крови и к собственным сердцам, понемногу возвращающимся к нормальному ритму.

Он нежно поцеловал ее в макушку.

— Доброе утро, — снова прошептал он, и в его голосе звучала улыбка.

Она тихо, счастливо рассмеялась, ее дыхание щекотало его шею.

— Лучшее утро в моей жизни, — ответила она, и он знал, что это была чистая правда.

Они не спешили вставать. Сознание того, что впереди — целый пустой, ничем не регламентированный день, было таким же головокружительным, как и их недавняя страсть. Они лежали, переплетенные, как корни деревьев, и время текло вокруг них, не властное над их маленьким миром.

Глеб не отводил от нее взгляда. Он, казалось, боялся пропустить мгновение, боялся, что это сновидение вот-вот рассеется. Он смотрел, как солнечный свет, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовал золотистые полосы на ее коже, как трепетали ее ресницы, когда она ловила его взгляд и тут же отводила свои, с легким, почти девичьим смущением. Он видел, как уголки ее губ непроизвольно вздергивались в улыбке — той самой, нежной и беззащитной, которая сводила его с ума.

— Ты на меня так смотришь, будто я призрак, — тихо сказала она, проводя пальцем по его брови.

— Потому что ты — чудо, самое прекрасное...— ответил он, ловя ее руку и прижимая ладонь к своим губам. — И я не могу поверить, что ты моя. По-настоящему.

Она не спорила. Она позволила ему смотреть. И сама смотрела в ответ. Ее взгляд, всегда такой острый и оценивающий, теперь был мягким, пьющим. Она изучала черты его лица, как будто видела их впервые: упрямый подбородок, шрам над бровью, оставшийся от их прошлых приключений, смеющиеся глаза, в которых теперь не было и тени недавнего ужаса. Она видела в них свое отражение — и это отражение было счастливым.

Они встали с постели только чтобы утолить жажду и голод. Но даже этот простой ритуал превратился в танец. На кухне, пока Глеб наливал воду, Яна обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он замер, положив свою руку поверх ее рук, и они просто стояли так несколько минут, молча, слушая, как бьются их сердца.

Они завтракали прямо на полу, на расстеленном одеяле, как на пикнике. Простой хлеб с сыром казался им изысканным яством. Он кормил ее с руки, целуя ее пальцы, когда она брала кусочек. Она, в ответ, смахнула крошку с уголка его рта и сама поцеловала его, соленый вкус сыра смешивался со сладким вкусом ее губ.

Весь день прошел в прикосновениях. Они не говорили о прошлом. Не строили грандиозных планов на будущее. Они просто были. Он лежал у нее на коленях, пока она перебирала его волосы, и он читал ей вслух что-то с экрана телефона — смешные истории или отрывки из книг. Ее тихий смех был для него лучшей музыкой.

Потом они снова целовались. Долго, нежно, без спешки и жара предыдущей близости, а с чувством глубокого, безмолвного узнавания. Целовались, просто сидя на диване, глядя в окно на заходящее солнце. Целовались, стоя у раковины, пока мыли посуду. Каждый поцелуй был словно печать, подтверждающая: «Ты здесь. Ты со мной. И это навсегда».

Когда за окном окончательно стемнело, они снова оказались в постели, но на этот раз просто обнявшись. Она лежала, прижавшись ухом к его груди, слушая ровный стук его сердца.

— Я не знала, что так бывает, — прошептала она в темноте. — Что можно просто... быть. И не бояться. И не ждать подвоха.

Он крепче обнял ее.

— Теперь знаешь. И это будет всегда. Я обещаю.

Она не ответила. Она просто приподнялась и в темноте нашла его губы своим последним, безмятежным поцелуем перед сном. Этого было достаточно. В этой тишине, в этой темноте, в их переплетенных телах заключался весь их новый, только что родившийся мир. Мир, где не было места страху, а было только это бесконечное, светлое чувство, ради которого стоило пройти через все круги ада.

Продолжение следует...