🌙 Часть 23. Дорога сквозь чащу забытых кошмаров

Утро после битвы с Сердцем Древнего застало наших героев на выезде из Утёса Скорби. Воздух, хоть и оставался холодным, был чист и свеж, будто его выстирали и выжали от скверны. Геральт молча принял от бледного, но безмерно благодарного Грегора кошель с оставшейся частью награды. Могильщик бормотал что-то о вечной признательности и обещал назвать своего будущего сына в честь ведьмака, на что Геральт лишь мрачно хмыкнул.

— Ну что, прямиком в Каэр Морхен? — оживлённо спросил Лютик, подпрыгивая на месте и уже напевая под нос: — Вот вернулись мы в крепость, пыль дорог с плечей отряхнув, Геральт — мрачен, я — красноречив, как будто соловей, воспевший дуб... -Представляю, как мы въезжаем, а Ламберт с Эскелем смотрят на нас с их вечными ухмылками... Эскель буркнет что-то неразборчивое, а Ламберт обязательно спросит, не растеряли ли мы по дорогу своё немногочисленное достоинство.

— Нет, — оборвал его Геральт, не отрываясь от потертой кожанной карты, разложенной на пне. — Пойдём через Чёрный Бор. Дорога длиннее на два дня.

— Через Чёрный Бор? — Лютик поморщился, как будто укусил лимон. — Ты хочешь сказать, через тот самый Чёрный Бор, где деревья растут так густо, что даже солнечный свет сдаётся и уползает восвояси? Где тропы помнят только когти волков да цепкие корни, что норовят за лодыжку ухватить? Где, если верить слухам, водятся лешие, которые так унылы, что готовы умереть со скуки, лишь бы только не слушать мои баллады? Прекрасный маршрут! Прямо просится в путевые заметки: Как я провёл это лето, или Невыносимая легкость бытия в объятиях тоски и комаров.

— Именно, — Геральт ткнул пальцем в точку на карте. — Здесь, на старом торговом тракте, должны быть поселения. Где есть люди, есть и проблемы. А где есть проблемы...

—...есть работа! — закончил Лютик, и его глаза загорелись азартом золотоискателя. — Блестяще! Гениально! Мы совмещаем приятное с полезным: гуляем по живописным, хоть и кишащим нечистью, местам, вдыхаем ароматы прелой листвы и чего-то ещё, о чём моя деликатная натура умолчит, и пополняем наш общий бюджет. Скажи, Геральт, а на что именно мы копим? На новую бочку редкого вина из Туссента? Или, может, ты наконец-то сжалишься и купишь мне тот самый плащ с горностаевым подбоем, о котором я тебе нашептывал все эти долгие зимние вечера? Я в нём буду выглядеть столь величественно, что даже Регис позабудет о своих пробирках.

— Копим на то, чтобы ты не умер с голоду, когда в следующий раз проиграешь в кости все свои деньги, включая пряжку от ремня и право первородства, если бы оно у тебя было, — безразлично ответил Геральт, складывая карту. — И на ремонт крепости, который твои «творческие порывы» в виде рисунков на стенах и попыток научить крыс менуэту требуют с завидной регулярностью.

Лютик возвёл глаза к небу. — Филантроп. Сплошное попечительство о бедных и убогих. Ладно, так и быть, я согласен на эту авантюру. Но только если на первом же привале ты дашь мне попить из своего мешка. Мой внезапно испарился, должно быть, его поглотила та же сила, что и последние остатки моего благоразумия.

***

Дорога через Чёрный Бор и впрямь была негостеприимной. Густой полог вековых елей и сосен почти полностью поглощал дневной свет, погружая мир в зелёные, полумрачные сумерки. Воздух был влажным и спёртым, пахло гниющими листьями, сырой древесиной и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным и знакомым до тошноты запахом разложения.

Именно этот запах, острый и неприятный, заставил Геральта замедлить шаг. Он замер, его рука плавным, отработанным движением легла на рукоять стального меча. Лютик, шедший сзади, едва не наткнулся на него.

— Что? Опять ветка показалась? Или, может, белочка? — прошептал он, стараясь шутить, но голос его был напряжён.

— Тише, — отрезал Геральт, не оборачиваясь. Его взгляд сканировал придорожные заросли. — Чувствуешь? Гниль. Не одна.

Они осторожно двинулись вперёд, к обочине, где кусты были примяты и изодраны, а земля испещрена множеством волочащихся, неуклюжих следов. За поворотом открылась жуткая картина: на небольшой поляне, у подножия старого, полузасохшего вяза, лежала разорванная туша оленя, вернее, то, что от неё осталось. А над ней, сгрудившись, копошились три существа.

Трупоеды. Обычные гули, но от этого не менее отвратительные. Их тела, когда-то бывшие человеческими, теперь были обвисшими, землисто-серыми, с проступающими рёбрами и длинными, костлявыми, заканчивающимися когтями конечностями. Головы, почти лишённые волос, были вытянуты, как у голодных гончих, а рты, усаженные несколькими рядами коротких, острых, как бритва, зубов, с чавканьем и хрустом отрывали клочья тёмного мяса. Длинные, чёрные языки с хлюпающими звуками вылизывали кости.

— О, великие и малые боги... — с откровенным отвращением прошептал Лютик, сжимая горло. — Они... они уродливы даже для монстра. Выглядят так, будто их собирали по частям в полной темноте, да ещё и с бодуна. И пахнут... пахнут так, будто это это-то умерло, а потом ещё неделю пролежало на солнце.

— Гули, — холодно констатировал Геральт, медленно обнажая стальной клинок. — Стая. Не подходи ни на шаг. Их слюна — чистый яд, одна капля вызывает гниение плоти. Когти гнилые до кости, любая царапина будет гноиться и не заживать неделями. Останешься здесь.

Трупоеды, учуяв свежее мясо, подняли свои уродливые головы. Их маленькие, тусклые глазки-бусинки блеснули примитивной жаждой. Трое существ разом издали низкое, булькающее рычание и, неуклюже переваливаясь, двинулись на них, с их шкур сыпались личинки и кусочки гниющей плоти.

Геральт не стал ждать. Он ринулся навстречу, его движения были выверенными и смертоносными. Он не рубил с размаху — он наносил точные, молниеносные удары, цель которых была не убить сразу, а обездвижить. Стальной меч со свистом рассекал воздух, попадая в сухожилия на ногах, подрезая суставы на длинных руках. Первый гуль, получив удар по колену, с воем рухнул, второй, лишившись кисти, закрутился на месте, разбрызгивая чёрную кровь.

Лютик, тем временем, отскочил за толстый ствол сосны, крича оттуда: — Браво! Великолепный выпад! А этому, который слева, скажи, что у него между зубов застрял кусок того оленя, некрасиво это! Да и в целом, гигиена — ваше всё, ребята! Могли бы и умыться перед тем, как нападать на приличных людей!

Третий гуль, самый крупный, проигнорировал товарищей и с рёвом рванулся к Геральту, пытаясь вцепиться в него своими длинными, костлявыми лапами. Ведьмак не отпрыгнул, а наоборот, сделал шаг вперёд, пригнулся, и клинок под острым углом вошёл чуть ниже грудной клетки, пронзив гниющие внутренности. Гуль захрипел, из его пасти хлынула струя чёрной жижи, и он рухнул замертво.

Геральт, не теряя темпа, развернулся к двум оставшимся, которые, несмотря на раны, всё ещё пытались подняться. Два быстрых, точных удара — и на поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением вытекающих внутренностей.

Лютик, тяжело дыша, выбрался из-за дерева. — Вот... вот так вот. Быстро, эффективно... и чрезвычайно антисанитарно. Надеюсь, у тебя с собой есть уксус или хотя бы крепкий алкоголь, чтобы продезинфицировать... всё.

Геральт, вытирая клинок о пучок мха, бросил на него оценивающий взгляд. — Глупо было отвлекать их. Но... в этот раз обошлось.

Для Лютика, знавшего цену геральтовым комплиментам, это прозвучало как ода в его честь.

***

Двигаясь дальше, к вечеру второго дня они вышли к убогому поселению, состоявшему из двух дюжин полуразвалившихся хижин, стоявших на берегу тёмного, заросшего тиной и ряской водоёма, который местные с мрачной прямотой нарекли Гнилое Озеро. Людей здесь было мало, и смотрели они на незнакомцев не с простым недоверием, а с открытой враждебностью и животным страхом.

Староста, хмурый мужик с лицом, изборождённым морщинами, как высохшее дно реки, вышел к ним, скрестив на груди руки, покрытые старыми шрамами.

— Ведьмак. Убирайся. Нам чужие проблемы не нужны. Своих хватает.

— У вас свои есть? — спокойно, без вызова, спросил Геральт. — Пахнет бедой. И смертью. Старой смертью.

Староста сглотнул, его взгляд дрогнул, уступая место отчаянию.

— Какое тебе дело? Проваливай, пока цел.

— Моё дело — монстры. А здесь пахнет именно монстром. Сильным. И обиженным.

Несколько мгновений тягостного молчания. Потом из толпы вышла древняя старуха, её сгорбленная фигура казалась хрупкой, а глаза были пусты и полны невысказанной муки.

— Она забрала моего Войтеха, — прохрипела она, глядя куда-то сквозь Геральта. — Третью ночь назад. Вышла из озера... и унесла его. Сначала пела... так сладко, что аж сердце заходилось...

— Она? — уточнил Геральт, его голос стал мягче.

— Полуночница, — мрачно подтвердил староста, сдаваясь под тяжестью взгляда ведьмака и горя старухи. — Появилась пару зим назад. Сначала... сначала никто не знал. Рыбаки слышали плач по ночам, да всё. Пока старый Якуб не полез в озеро за своей сетью в полнолуние. Его нашли на берегу... Весь высушенный, пустой. Потом ещё один... и ещё. Теперь она является каждую ночь, если луна светит. Поёт. Её песня... она зовёт. Мужчины идут к ней, как зачарованные, с блаженными улыбками. А на утро...- Он махнул рукой. — Они ещё дышат, но в их глазах... ничего нет. Как у спящих детей. Только просыпаться не собираются.

Местный трактирщик, коренастый мужчина с красным лицом, мрачно добавил: — А была-то она когда-то нашей. Марысей звали. Дочь мельника. Полюбила парня из города, а тот её обманул, да с другой сбежал. Девка с горя утопилась в этом самом озере. С тех пор её душа покоя не знает. Сначала просто плакала в тумане... пока мужики пьяные не начали в озеро мусор скидывать да сети в запретных местах ставить. Тревожить её. Вот она и озлобилась.

Лютик слушал, и его насмешливость куда-то испарилась. — Так это... она мстит? За то, что потревожили её покой?

— Она не мстит, — поправил Геральт. — Она страдает. Её боль, обида и тоска превратились в оружие. Она тянет к себе других, чтобы разделить с ними своё одиночество, свою вечную ночь. Только делится она не утешением, а пустотой. -Он повернулся к старосте. — Плата — пять сотен. И ночлег. И чтобы никто не выходил из домов после заката.

На сей раз торговаться не стали.

Ночь над Гнилым Озером была холодной и беззвёздной. Тяжёлые, низкие тучи закрыли луну, и лишь бледный, болотный свет исходил от самой воды, стоявшей чёрной, маслянистой гладью. Геральт стоял на самом краю берега, его серебряный меч был обнажён. Лютик сидел, затаившись, в полуразвалившейся лодочной будке, с приказом не шевелиться и не высовываться, что бы ни случилось.

И она пришла.

Не с пением, а с тихим, леденящим душу плачем. Из густого тумана, стелящегося по воде, медленно выплыла фигура. Это уже не была прекрасная дева из легенд. Это было её истинное обличье — обличье утопленницы, проведшей в болотных водах долгие годы.

Её тело было истощено до крайности, бледная кожа, отливающая синевой, туго обтягивала кости, делая её похожей на оживший скелет, обтянутый пергаментом. Из-под истлевшего, разорванного и слипшегося платья виднелись рёбра, ключицы, таз. На голове болтался полуистлевший венок из полевых цветов, теперь почерневших и слипшихся. Длинные, спутанные, как тина, волосы скрывали часть лица, но в просветах были видны пустые, тёмные глазницы, из которых сочилась чёрная жижа. Её пальцы, длинные и костлявые, заканчивались почерневшими, острыми ногтями.

Она остановилась в паре метрах от берега, её ног не было видно под водой. Плач смолк. Она подняла голову, и из её горла вырвался не звук, а вибрация, волна чистой, нефильтрованной тоски и ненависти, ударившая по Геральту с почти физической силой.

Геральт вздрогнул, сжимая рукоять меча. Он не стал ждать. Его левая рука взметнулась, и сноп ослепительных огненных искр — знак Игни — полетел в призрачную фигуру.

Полуночница с шипением, похожим на кипение смолы, отпрянула, её форма на мгновение рассеялась, но тут же снова собралась. Ожог, нанесённый огнём, был для неё болезненным, но не смертельным. Она ответила. Её рука, вытянувшись до невероятной длины, метнулась к Геральту, словно кнут из тумана и злобы.

Ведьмак отскочил, и лезвие его серебряного меча чиркнуло по призрачной конечности. Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Полуночница вскрикнула — на этот раз крик был полон настоящей, яростной боли. Серебро било по ней куда больнее огня.

Она отступила на середину озера, и вода вокруг неё забурлила. Из тумана выплыли ещё две бледные, размытые тени — призрачные служанки, порождения её собственной тоски. Геральт оскалился. Он был в своей стихии. Его тело стало живым воплощением ярости и точности.

Он ринулся вперёд, не обращая внимания на ледяную воду, заливавшую его по колено. Знак Аард, выпущенный мощным импульсом, разметал одну из служанок в клочья тумана. Вторая налетела на него с пронзительным визгом, но серебряный клинок, описав в воздухе мерцающую дугу, рассек её надвое.

В этот момент сама Полуночница атаковала. Она материализовалась прямо перед ним, её костлявые пальцы впились ему в плечо, обжигая холодом, который был больнее любого огня. Геральт рыкнул от боли и ярости, почувствовав, как ядовитый холод проникает сквозь кожу и мышцы. Его свободная рука снова сложилась в знак, и на этот раз это был Игни во всей его мощи — не искры, а сплошной поток пламени, ударивший призраку прямо в грудь.

Полуночница отлетела с душераздирающим воплем. Её форма заколебалась, стала прозрачной. Она пыталась ускользнуть, раствориться в тумане, но Геральт не давал ей ни секунды передышки. Он преследовал её, его удары были безжалостны и точны. Серебро резало её призрачную плоть, оставляя на ней долго не заживающие раны, из которых сочилась чёрная субстанция.

Она металась по озеру, выныривая то тут, то там, её песнь сменилась яростными, безумными криками. Но ведьмак был неумолим. Он предугадывал её движения, читал её намерения по колебаниям тумана, по ряби на воде. Это был танец смерти.

В конце концов, он загнал её к старому, сгнившему причалу. Полуночница, обессиленная, стояла по грудь в воде, её пустые глазницы были полны ненависти и... страха. Геральт поднял меч для последнего удара.

— Марыся, — сказал он тихо, но так, что его голос прозвучал чётко над водой. — Твои муки окончены.

И он нанёс удар. Серебряный клинок вошёл в то место, где когда-то было сердце. Раздался не крик, а долгий, затухающий вздох, полный бесконечного облегчения. Тело Полуночницы рассыпалось, превратившись в облако серебристой пыли, которое медленно осело на чёрную воду и растворилось в ней. Туман над озером начал рассеиваться.

Геральт, тяжело дыша, выбрался на берег. Из раны на плече сочилась кровь, смешанная с инеем. Он чувствовал ледяной ожог, но знал — рана не смертельна.

Лютик, бледный и потрясённый, вылез из укрытия. — Всё... кончено?

Геральт кивнул, вкладывая меч в ножны.

— Кончено. Её душа свободна.

На следующее утро они получили свою щедрую награду. Лицо старосты выражало не столько благодарность, сколько глубочайшее облегчение. Дорога до Каэр Морхена на этот раз прошла быстро и без приключений. Когда на горизонте показались знакомые зубцы крепости, Лютик вздохнул с чувством выполненного долга.

— Ну вот и дома. Знаешь, Геральт, после всего этого... мне даже Ламберт с его шуточками будет рад.

Геральт ничего не ответил. Он смотрел на крепость, и в его усталых глазах читалось лишь одно желание — тишины, покоя и, возможно, кружки крепкого эля. Охота была окончена.