🌙 Часть 18. Правда, которую не спрятать

После отъезда Йеннифэр Каэр Морхен погрузился в тишину, такую густую и тягучую, что её, казалось, можно было резать ножом. Воздух в главном зале, пропитанный запахом старого камня, дыма и влажной шерсти плащей, стал неподвижным и тяжёлым. Даже ветер, обычно свободно гулявший по коридорам крепости, будто боялся нарушить это зыбкое перемирие.

Геральт сидел у камина, в котором тлели последние угли. Его поза была неестественно прямой, а пальцы до побеления в костяшках сжимали рукоять серебряного меча, будто в ней была его единственная опора. Жёлтые глаза, устремлённые в потухшее пламя, были пусты, но в их глубине бушевала буря — вихрь из гнева на себя, на ситуацию и на ту боль, что он причинил Йеннифэр. Он чувствовал себя последним подлецом, и это знание жгло его изнутри куда сильнее любого знака Игни.

Лютик, в свою очередь, напоминал затравленного зверька. Он не сидел на месте, а бесцельно бродил по залуи беспокойно теребил бахрому на рукаве. Он украдкой поглядывал на Геральта, но стоило ведьмаку хоть на сантиметр повернуть голову, как бард тут же отводил взгляд, делая вид, что изучает потрескавшуюся каменную кладку. Его собственное сердце сжималось от двойного груза — вины за разрушенные отношения Геральта и страха, что гнев чародейки обрушится именно на него.

Именно в этот момент дверь в зал бесшумно отворилась, впуская высокую и спокойную фигуру Региса. Вампир, как всегда, был воплощением невозмутимости. В его руках был скромный деревянный поднос с двумя глиняными кружками и дымящимся чайником, от которого исходил терпкий, травяной аромат.

—Я подумал, что вам не помешает что-то согревающее, — его голос прозвучал мягко, нарушая гнетущую тишину. — Это мой собственный сбор: мята, чабрец и немного корня валерианы для успокоения нервов.

Лютик фыркнул, но с благодарностью взял предложенную кружку, сжимая её в ладонях, будто в ней был источник жизни. Геральт лишь кивком поблагодарил, не отрывая взгляда от огня.

Регис занял место в кресле напротив, удобно устроившись, и снял очки, чтобы тщательно их протереть.

— Знаете, — начал он, и его тон был нарочито легким, — наблюдать за вашими страданиями становится уже несколько... утомительно. Вы двое ведёте себя как подростки, укравшие отцовский эль и не знающие, как признаться.

—О, отлично! — взорвался Лютик, не выдержав. — Нам не хватало лишь морализаторства от пьющего кровь философа!. — Его голос звенел от накопленного напряжения.

— Лютик, — предупредительно произнёс Геральт, не глядя на него.

—Что «Лютик»? — бард резко повернулся к нему, его глаза блестели от непролитых слёз и ярости. — Я что, не прав? Мы тут сидим, как два придурка! Ты... ты даже не посмотрел в мою сторону с того момента, как она уехала! А знаешь, что я чувствую? Я чувствую себя последним говнюком, который пришёл в чужой дом и всё в нём разломал!

Геральт медленно, будто с огромным усилием, повернул голову. Его взгляд был тяжёлым и холодным.

— А ты думал, будет легко? Что мы будем петь песни и обниматься, пока Йеннифэр рыдает где-то в дороге?

— Я не это имел в виду! — Лютик отчаянно махнул рукой, и кружка в его другой руке опасно накренилась. — Но ты мог бы... я не знаю... хоть что-то сказать! Хоть как-то показать, что не жалеешь, что я тут есть! А не сидеть, уставившись в огонь, будто на моём месте должна быть она!

—Не смей, — голос Геральта стал тихим и опасным, стальным. — Не смей говорить, о чем я жалею или нет.

— А почему нет? — Лютик сделал шаг вперёд, его лицо исказила горькая усмешка. — Ты мог бы хотя бы попытаться меня защитить, когда она тут кричала и швыряла в меня мебель! Но нет! Ты просто стоял и смотрел! Может, ты надеялся, что она прикончит меня и решит твои проблемы?

Эта фраза повисла в воздухе, острая и ядовитая. Геральт резко встал. Его лицо оставалось каменным, но по скулам заходили желваки. Он подошёл к Лютику так близко, что тот невольно отступил.

— Ты думаешь, я не хотел тебя защитить? — прошипел Геральт. — Ты думаешь, мне было легко смотреть, как она страдает? Каждое её слово, каждый взгляд... они резали меня, Лютик. А я стоял и ничего не мог сделать, потому что любое моё движение или слово сделало бы только хуже. Для тебя. Для неё.

В его голосе впервые зазвучала неподдельная, сырая боль. Лютик замер, его гнев моментально улетучился, сменившись щемящим пониманием. Он увидел в глазах Геральта не холодность, а ту самую ярость, обращённую внутрь себя — ярость человека, разрывающегося между двумя людьми и не сумевшего уберечь никого.

— Геральт... — прошептал Лютик, и его голос дрогнул.

— Я оставил тебя одного с её гневом, — Геральт произнёс это тихо, словно признаваясь в самом страшном своём промахе. — И это моя вина. Но не вздумай говорить, что я не защитил тебя. Я защищал тебя молчанием. Это было всё, что я мог сделать в тот момент, чтобы она не испепелила тебя на месте.

Регис, наблюдавший за этой сценой, медленно выдохнул.

— Иногда, — сказал он, — бездействие — это высшая форма действия. И прощения, как ни странно.

Лютик опустил голову. Его плечи ссутулились. — Прости, — пробормотал он. — Я просто... испугался.

Геральт не ответил. Вместо этого он протянул руку и грубо, почти по-медвежьи, потянул Лютика к себе, прижав его голову к своему плечу. Это был не нежный жест, а нечто среднее между объятием и захватом — порывистое, неумелое, но бесконечно искреннее. Лютик вздрогнул, затем обмяк, уткнувшись лицом в грубую ткань ведьмачьей куртки.

— Идиот, — хрипло сказал Геральт. — Мы оба идиоты.

***

Затишье длилось недолго. Спустя несколько дней в Каэр Морхен, как из рога изобилия, посыпались тревожные вести. Сначала это был торговец-карлик, который, расплачиваясь за ремонт меча, многозначительно покосился на Геральта и Лютика, сидевших рядом. Затем — письмо от одного из немногочисленных друзей Региса, учёного-алхимика из Оксенфурта, где между строк проскальзывал намёк на «необычные слухи, циркулирующие в определённых кругах».

Апофеозом стал визит старого Весемира, вернувшегося из поездки по делам Школы Волка. Суровый ведьмак, не отличавшийся многословием, вошёл в зал, бросил на стол связку трав и, уставившись на Геральта, произнёс:

— В Новиграде по кабакам поют песни. Про Белого Волка и его верного барда. Очень... детальные песни.

Лютик, который как раз пытался настроить лютню, замер с таким видом, будто его ударили обухом по голове. — Какие... песни?» — выдавил он.

—Те, где подробно описывается, как именно ты, цитирую, "согревал холодные ночи Каэр Морхена" для его "седогривого хозяина", — безжалостно ответил Весемир. — Есть куплеты и про розовый эликсир, и про рисунки на стенах. Очень вдохновляющие.

Лицо Лютика стало цвета свеклы. — О, Боги... — простонал он. — Это... это Йеннифэр? Она так отомстила?

—Не думаю, — вмешался Регис, откладывая книгу. — Йеннифэр — не из тех, кто пачкает руки, распуская сплетни. Это слишком мелко для неё. Скорее, кто-то из её «доброжелателей» или врагов Геральта решил воспользоваться ситуацией, чтобы нанести удар. Скандал — отличное оружие.

Лютик, всегда обожавший быть в центре внимания, впервые в жизни почувствовал, что значит, когда это внимание становится удушающим и враждебным. Ему казалось, что каждый камень в крепости смотрит на него с осуждением.

И тогда произошло неожиданное. Геральт, до этого момента хранивший молчание, подошёл к Лютику и на глазах у Весемира и Региса положил ему руку на плечо. Тяжёлую, твёрдую ладонь, владеющую мечом, он опустил на напряжённое плечо барда с такой простой и ясной уверенностью, что Лютик аж вздрогнул.

— Пусть говорят, — твёрдо сказал Геральт, и его голос прозвучал на всю залу. — У нас хватит других проблем.

Эскель и Ламберт, наблюдавшие за этой сценой из дальнего угла, сначала переглянулись с немым вопросом. Затем Ламберт, всегдашний заводила и циник, громко фыркнул.

— Ну что, Эскель, — сказал он, — похоже, наш Геральт окончательно подцепил самую стойкую из всех известных мутагенов — барда. И, кажется, в острой форме.

Эскель, обычно более сдержанный, неожиданно ухмыльнулся. — Главное, чтобы этот «мутаген» не начал портить нам запасы вина. А так... — он пожал плечами, — Лютик и так всегда тут вертелся под ногами. Теперь, по крайней мере, есть законная причина, почему его нельзя выгнать.

Лютик, слыша это, сначала опешил, а затем на его лице медленно расплылась улыбка. Это было не всепрощение, но что-то очень на него похожее — грубоватое, ведьмачье принятие.

***

Однажды вечером Лютик застал в библиотеке картину, которая вонзилась ему в сердце ледяным лезвием. Геральт и Регис сидели рядом за столом, заваленным древними фолиантами и чертежами. Они склонились над каким-то сложным схематическим изображением, и Геральт что-то внимательно слушал, кивая. Регис в это время что-то чертил на пергаменте, и его длинные, изящные пальцы иногда касались руки Геральта, чтобы указать на какую-то деталь.

Именно эти прикосновения — лёгкие, профессиональные, но такие частые — заставили кровь Лютика броситься в лицо. Ему показалось, что между ними существует какая-то незримая связь, интеллектуальная близость, в которую ему, простому барду, никогда не проникнуть. Чёрт, Геральт с Регисом говорил на одном языке — языке алхимии, магии и древних знаний, а он, Лютик, мог только шутить и петь похабные песни.

Он стоял в дверях, не в силах пошевелиться, сжимая в руках только что найденную редкую книгу нот, которую хотел показать Геральту. Ревность, злая и едкая, подступала к горлу комом.

Вампир что-то тихо сказал, и Геральт коротко усмехнулся — низко, почти неслышно. Этот звук добил Лютика. Геральт так редко смеялся его шуткам.

Не выдержав, он резко развернулся и ушёл, так и не войдя в библиотеку.

Спустя час, когда Геральт зашёл в их общую спальню, он застал Лютика сидящим на подоконнике. Тот смотрел в ночное небо, но взгляд его был пустым. Комната была погружена в темноту, если не считать одинокую свечу, отбрасывающую пляшущие тени на его осунувшееся лицо.

— Что случилось? — спросил Геральт, снимая плащ.

— Ничего, — ответил Лютик, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Просто подумал, как хорошо вам там было с Регисом. Интересно, о чём вы шептались? Может, о свойствах лунного лотоса? Или о тонкостях дистилляции снов?- Его тон был откровенно язвительным.

Геральт нахмурился. — Мы работали. Над антидотом для одного стойкого яда. Это важно.

— О, конечно, важно! — Лютик соскочил с подоконника, и его глаза в полумраке горели зелёным огнём обиды. — У вас там целый мир, в который мне нет хода! Вы касаетесь друг друга, вы говорите на одном языке... а я что? Я — дурацкий бард, который только и умеет, что пить и строить рожи!

Геральт смотрел на него, и понемногу до него начало доходить. Его черты смягчились. — Лютик...

— Нет, не «Лютик»! — бард замахал руками. — Я видел, как ты на него смотрел! С интересом! С тем самым вниманием, с которым ты обычно разглядываешь монстров в своём бестиарии! А на меня ты так смотришь? Или я для тебя уже настолько привычен, как эта старая кровать?

Он был истеричен, несправедлив и абсолютно искренен. Геральт медленно подошёл к нему, загораживая собой свет свечи, так что его лицо оказалось в тени.

— Ты ревнуешь, — констатировал он без всякого удивления.

— Да, чёрт возьми, ревную! — выкрикнул Лютик, и голос его наконец сорвался. — Потому что он умный, спокойный, знающий! Он может дать тебе то, чего не могу я! А я... я только позор на тебя навлекаю своими дурацкими песнями и тем, что все теперь только о нас и говорят!

Геральт молча выслушал эту тираду. Затем, не говоря ни слова, он протянул руку и положил ладонь на шею Лютика, прямо под челюсть, где бешено стучал пульс. Его большой палец провёл по прыгающей жилке.

— Он не может сделать вот так, — тихо сказал Геральт.

Лютик замер, дыхание его застряло в горле.

— Он не может заставить меня забыть обо всём на свете одним своим дурацким стихом, — продолжал ведьмак, его голос приобрёл низкий, вкрадчивый тембр. — Он не может вывести меня из себя так, что я готов разнести всю комнату. Он не может заставить меня... чувствовать. Всё, что у нас с ним есть — это разум. А с тобой...

Геральт наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание обожгло кожу Лютика.

— С тобой у меня всё. И ум, и гнев, и страсть, и это чёртово безумие, которое ты принёс в мою жизнь. И я не променял бы это ни на какие знания в мире.

Лютик не мог вымолвить ни слова. Его ревность, такая огромная и уродливая секунду назад, рассыпалась в прах под тяжестью этих простых, не свойственных Геральту слов.

— Так что хватит, — Геральт приказал шёпотом. — Хватит сравнивать. Ты — тот, кто нужен. Тот, кого я хочу. Понял?

Лютик смог лишь кивнуть, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слёзы облегчения. Геральт стёр их большим пальцем с таким грубым нежным усилием, что у Лютика перехватило дыхание.

— Идиот, — снова сказал Геральт, но на этот раз в его голосе слышалась только усталая нежность. — Мой идиот.

И чтобы не дать барду найти что-то глупое в ответ, Геральт закрыл его рот своим. Это был не просто поцелуй. Это была печать.