Часть 2: Джек. Глава 1

Увы, себе своими ж мы деламиПреграды ставим на пути!К высокому, прекрасному стремитьсяЖитейские дела мешают нам, И если благ земных нам удалось добиться,То блага высшие относим мы к мечтам.

Фауст.

1963 год. Додж-Сити.

По обыкновению знойное лето в этом году было дождливым. Тучи окружили плоскогорье, как стадо неукротимых бизонов, и целыми днями шумел ливень. Дороги, в тех местах, где еще не проложили асфальт, превратились в грязь, по удобству подходящие для разведения свиней, чем для передвижения горожан; да и атмосфера стояла угрюмая, совсем не летняя.В такую погоду я не вылезал из дома. Мы жили на окраине, но звон церковного колокола добирался и до нашего крыльца, тем самым созывая к молитвам и воскресной службе, которую я теперь, не испытывая укола совести, пропускал.Сидя у окна, открывающего мне вид на пастбища и распростертые скалистые горы, что возвышались над фермами и степью, тем самым создавая внушительную живописную картину, я наблюдал за густым туманом. Лошади и коровы подобно насекомым мелькали в этой призрачной завесе. Пастухи гоняли скот. Я ненавидел дождь сколько себя помню. Он ассоциировался со скорбью и утратой; дождь словно предвестник несчастья обрушивался на землю стихией, тщетно пытаясь смыть свое знамение. В последний раз, когда шел подобный ливень, я придал земле свою мать и сестру. Теперь мне казалось, что смерть меня не пугала - жизни я боялся больше.Отец ворвался в мою спальню вымокший до нитки. Он был одет в зеленый брючный комбинезон, засаленный в машинном масле, мазуте и прочем шлаке. Редкие волосы распластались на голове непослушными иголками, по ним стекали дождевые капли. Крепкий, но горбатый он походил на нотердамского Квазимодо, только не уродливого и с темными мягкими волосами.— Ты что себе позволяешь, парень? - сказал он, прищурив свои узкие впалые глаза. — Ты зачем меня злишь?Я посмотрел на него без страха, хотя знал, что мое равнодушие приводило его в большее бешенство. Отец, Барт Синора, работал механиком в первой и единственной в городе станции технического обслуживания. Машины у нас на дорогах появлялись только-только и обзавестись ими мог не каждый в силу своего финансового положения. Несмотря на то, что отец торчал с утра до вечера под грудой металлолома, даже он никогда не сидел за рулем, а я и вовсе ограничивался велосипедом.— Что я снова сделал не так? - спросил я.— Ко мне заходил учитель Бекмен. Он жаловался на твое сочинение и назвал его самым абсурдным и пошлым текстом в своей педагогической практике. Ты что, сопляк, опять за свое? Снова читаешь этого кретина Керуака?— Не называй кретином гения.— А ты мне не дерзи! - рявкнул он сердито. — Где ты его прячешь? Дай сюда эту дьявольскую книжонку!Отец, не снимая грязных сапог, ринулся к моим шкафам, заглядывая в них с нюхом русской псовой борзой, рылся в них, потом принялся проверять матрасы. Вместо книги ему удалось найти пачку сигарет, порно журнал, подаренный моим другом со школы Дубиной Льюисом (таково его прозвище), любовные письма от дочери аптекаря и другую ересь. Он швырнул в меня журнал, не переставая браниться, залез под кровать. Я допустил ошибку, когда решил спрятать книгу под сломанной доской. Отец, сверкая глазами от превосходства и злорадства, поднялся на свои кривые ноги и потряс твердым переплетом, словно вынося мне приговор.— Нет дыма без огня, - фыркнул он, глядя на меня с разочарованием, каким я стал для многих после смерти матери и сестры.Иногда я думал, что, забери болезнь меня, а не их, все были бы довольны исходом. Но такова правда - отец не испытывал ко мне той любви, которую питал к малышке Эмили. Она была его отрадой, его принцессой. Я хоть и первенец, но незапланированный ребенок, что своим рождением связал навеки двух совершенно разных по характеру людей. Родители не любили друг друга: она терпела его, а он относился к ней с уважением. В наших краях это не ново.— Ты дал мне слово, что возьмешься за голову. Ты обещал закончить школу с отличием и уехать в большой город! А ты чем занимаешься? - перекрикивал шум дождя отец. — Я запрещаю тебе читать эту дрянную литературу!— Верни книгу!— Не повышай на меня голос, Джек, - отец предупреждающе взмахнул пальцем и прямо на моих глазах разорвал рукопись на несколько частей.Я побелел от злости и бросился отнимать у него останки моего любимого романа.— Я сделаю из тебя человека, - как будто в свое оправдание добавил тот, наблюдая за моими припадками.Мне было все равно. Я едва не разрыдался от обиды, поскольку мне с большим трудом удалось раздобыть единственный уцелевший экземпляр керуакского детища: остальные были или сняты с продаж или уничтожены консервативными мамочками округа. Черт бы их побрал!Оставшись наедине с испорченной книгой, я взял скотч и заклеил корешок вместе с ободранными страницами. «В Дороге» Керуака стала для меня Библией, которую я читал перед сном. И вот почему: в какой-то момент моей беззаботной мальчишеской реальности я стал замечать, что жизнь непрерывно течет одним руслом. Все следовали ему и, будто напиваясь воды из одного истока, говорили одинаково. Ладно, говорили! Думали одинаково. И я был единственным, кому вдруг захотелось плыть против течения. Об этом душевном смятении я поведал в школьном конкурсе сочинений, но в отместку получил вовсе не похвалу, а осуждения.«Мы все живем так или иначе ради благо человечества», - говорили мне.Я не хотел жить ради кого-то. Я, на тот момент пятнадцатилетний брокколи, как обзывал меня здешний священник, мечтатель и между тем реалист.Меня тошнило от лицемерия: осуждали войну, но выступали с патриотическими речами для поднятия солдатского духа. Я видел как женщины стояли на коленях перед Спасителем, но в тот же вечер предавались похоти. Я слышал как люди поносили друг друга, а потом клялись в вечной дружбе. Я видел как за мешки с пшеницей и коровью тушу стрелялись братья; как за клочок земли поили друг друга ядами. Я видел как женщины унижались ради безбедной жизни, как изменяли своим принципам, отказывались от самих себя, чтобы понравиться тупице с полными карманами. Я видел как жена уходила от мужа, потому что муж уходил от неё к другой женщине. Я видел как любовь обращали в пошлость. И я слышал, что предателей родины оправдывали в суде, а черного труженика приговаривали к мучительной смерти за украденный кусок хлеба. Я видел как коммерческая реклама поедала мозги людей: они расставались с последними деньгами, чтобы не отставать от своих соседей. Новый дом, новое радио, новая шуба, новая машина, туфли, собака, дворецкий, жемчуга, посуда, путевки в Европу, новая современная мебель, яхта и многое... многое другое. И одна часть общества все это имела, когда как вторая едва сводила концы с концами, и государству было на них плевать.Я особенно чувствительно ощущал эту несправедливость, сложившуюся в стране из-за жадности и погони за комфортом. Я сказал себе: «Если я должен жить, чтобы другие богатели за мой счет, нужна ли мне такая жизнь вообще?».Нет.Нет.Нет.Я сказал им всем «нет». Я не стану жить как эти тряпочные куклы, для которых счастье неотъемлемо связано с деньгами и роскошью, с соперничеством и тщеславием. Мальчиком я лишился своего главного сокровища - материнской любви, а остальное впредь не имело для меня ценности. Только моя собственная жизнь.И тогда же в библиотеке мне попалась книга Керуака; я нашел в ней утешение, родственную душу, похожие мысли и обрадовался, что я не одинок в своей боли. Нас, должно быть, много, больше сотни... мои собратья, раскиданные по глухим окрестностям гибнущей Америки. Уже в то время я решил, что уеду искать себе подобных и, в точности как керуакский Сэл, стану колесить по стране, чтобы лучше понять свою жизнь. Обрести смысл, которого лишился, возможно, еще до своего рождения.

Так что, дождавшись окончания непроглядного дождя, ранним свежим утром, до восхода солнца, когда Додж-Сити со своими старыми салунами, магазинами с натуральными товарами и конюшнями, благодаря которым время в городе остановилось, сохранив атмосферу Дикого запада, еще не пробудился. Я шел по главной площади, выложенной булыжниками, смотрел в последний раз на закрытые окна кирпичных гостиниц с характерными фронтонами или верандами, на которых спозаранку курили проститутки. За углом находился корраль, безмолвный и пустой, от того, что лошадей увезли на ярмарки, а новых загонят через недельку другую. Я пошел мимо излюбленного салуна весельчака Молби; старик уважал моего отца, но испытывал ко мне сострадание, поэтому бывало угощал своей фирменной наливкой. Треугольный купол церкви, что находился в трех улицах от центра, провожал меня с укоризненным безмолвием, как жулика, что своими нехитрыми фокусами, обманывал простых людей. Я хотел было перекреститься, но остановил себя, потому что учился противостоять суевериям.Впереди послышался сигнал локомотива - поезд подъезжал к Додж-Сити. Держа на спине мешок со своими пожитками, я бросился бежать. В тишине раздавался всплеск грязи под моими ботинками и наравне с этим стук колес прибывающего грузового поезда.Поскольку денег с собой у меня было ничтожно мало, я решил добраться до следующего города зайцем. Мне удалось незаметно проникнуть в вагон и спрятаться за башней пустых ящиков. Сердце неспокойно отбивало ритм. Сомнения и страхи назойливыми комарами пищали над моим ухом, и в какой-то момент я раздумал убегать. Мне стало жаль бросать отца одного. Я бы мог незаметно выскользнуть из вагона и тем же путем вернуться в свой дом, пока еще никто не очнулся, однако неведомая сила меня обездвижила. Я сидел полулежа, дышал древесным запахом и застоявшейся сыростью; снаружи доносился странный грохот: очевидно, разгружали вагоны.Я вновь подумал об отце. В памяти вспыхнули его глаза, наполненные разочарованием. Едва ли он любил меня по-настоящему... Я всего лишь его ребенок, но не любимый сын. Раздался сигнальный гудок - поезд собирался отбывать. Кровь застучала в висках, тоска съедала полностью, однако мне было известно, если я не решусь, то останусь несчастным потерянным мальчиком. Впереди меня ждало лучшее, убеждал я себя.Решение принято. Я лег на спину, обняв в темноте книжонку, и вздрогнул, когда некто закрыл дверь вагона и зафиксировал специальным запорами.Наконец раздался третий по счету громкий гудок, и в следующую секунду, стуча колесами по рельсам, поезд двинулся в путь.И только сейчас, лежа в темноте в холодном вагоне, я заплакал, как ребенок. Стараясь не думать об этом, я точно знал, что вряд ли вернусь домой. Мне предстояло увидеть мир, понять его и найти в нем себя.А пока что я просто сирота.