ЧАСТЬ 2: СЕРЕБРО АЛЫХ ГЛУБИН. Глава шестнадцатая

Пусть наказывает меня праведник — это милость; пусть обличает меня — это лучший елей, который не повредит голове моей; но мольбы мои — против злодейств их. Вожди их рассыпались по утёсам и слышат слова мои, что они кротки. Как будто землю рассекают и дробят нас, сыплются кости наши в челюсти преисподней.

Псалтирь 140:5-7

Кому молится пыль?

В тёмно-алых отсветах уличных ламп, пляшущих на внешних стенах дворца, волосы королевы Яны казались диким лесным пламенем. Изумруды в венце Тысячи горестей мерцали, как слепые глаза мудрого дракона. Раскрыв рот в немом восхищении, Найми́ не осмеливалась поднять взгляд на лицо королевы, поэтому уже добрую треть часа рассматривала её доспехи в виде костяных рёбер, пока сама Яна оповещала подданных о новых этапах процветания королевства.

Периодически над толпой проносились восторженные вздохи и одобряющие шепотки. Властительницу Беззрячья уважали все: от молодых демонов и демониц — таких, как Найми, не видевших ничего, кроме безопасных столичных улиц, — до мудрецов, некогда клявшихся в верности предыдущему правителю, который почти довёл королевство и его жителей до полного исчезновения.

Яна — тогда ещё не королева, а юная демоница-простолюдинка с невзрачным, уже утерянным именем (такая, как Найми, не видевшая ничего...) — смело бросила вызов обезумевшему деспоту, пронзила сгнившее сердце тупым мечом, а потом вырвала его и поглотила, пока бывший король, бьющийся в агонии, пытался дотянуться до слетевшего с головы венца Тысячи горестей. Он тянулся и тянулся, пока Яна не проглотила последний кусок сердца и не разрубила жалкую королевскую шею пополам за три сильных удара. После этого венец сам поднялся в воздух с земли и опустился на её покрасневшие от крови волосы, и рубины в нём превратились в изумруды — отражение её глаз.

Найми знала эту историю наизусть. Судьба королевы Яны увлекла её с первого дня, как она услышала сказания о ней в далёком прошлом, и со временем невинный детский интерес перерос в нечто странное и неправильное, что она до сих пор не могла признать и хранила глубоко в душе, за десятком воображаемых стальных замков.

Всеобщее, в последние годы вымученное восхищение Яной казалось Найми бледной тенью, жалким подобием той бури, что столетиями бушевала в её груди. Для всех демонов и демониц она была спасительницей, освободившей народ от тирана, мудрой правительницей и сияющим символом возрождённого Беззрячья; но даже её царствование, по их разумению, не могло длиться вечно. Найми же видела в Яне воплощение тайных грёз о силе, рождающейся из боли, и о милости, закалённой в жестокости. Она запоминала каждое движение, каждое слово и каждый взгляд королевы, которые выжигали ощутимые следы в её душе, и ревностно оберегала их, как священные реликвии.

А оберегать было от кого. От заросших мхом старейшин, от скрытных хитроватых жриц, от стражей, не стесняющихся обсуждать её за спиной, и от других демониц Нижнего двора. Никому из них Найми не открывала своей пылкой, но болезненной любви, но все вокруг прекрасно понимали, почему она — бездарная, убогая оборванка, кое-как попавшая в услужение на Нижний двор — берёт на себя всю изнурительную работу и гневно вспыхивает всякий раз, когда кто-то говорит о Яне без почтительного благоговения. Картинка складывалась сама собой: много работаешь — значит, хочешь как можно быстрее попасть в Сердцевину дворца; фанатично реагируешь на любые речи о королеве и поклоняешься ей с утроенной силой, в отличие от сородичей, — значит, испытываешь к ней не трескающееся с каждым новым днём уважение, а что-то, что настоящей демонической душе испытывать стыдно.

«Мы не должны ей поклоняться, как когда-то поклонялись королю, — сказала однажды жрица Исхи́льд, не отрывая от Найми насмешливо-острого взгляда. Её волосы слепили белизной, а красные чешуйки, покрывающие лоб и щёки, угрожающе поблёскивали. Найми боялась, что они сорвутся с кожи Исхильд и вонзятся в её собственную, поэтому старалась помалкивать, когда жрица заговаривала с ней. К счастью, это случалось крайне редко. — Дорожить, как освободительницей, вернувшей Беззрячью прежнее величие, — да. Прислушиваться к её указам — разумеется. Но не поклоняться. Поклонение — удел слабых и безмозглых».

На этих словах она хмыкнула, оценивающе осмотрев Найми с головы до ног, и продолжила: «К тому же то самое прежнее величие не может оставаться вечным. Нужно идти дальше, захватывать земли, устрашать врагов, сотрясать стены их дворцов и набирать силу, а нашей королеве важнее проводить время со своей возлюбленной змеюкой. Жаль, но её время тоже скоро выйдет. Появится кто-то более сильный, честолюбивый и могущественный, и огненная головка Яны слетит с её плеч, как некогда слетела голова короля. Беззрячье выстоит только в том случае, если правители и правительницы будут сменять друг друга, когда от их мощи больше не будет пользы».

Здесь Исхильд замолчала, а Найми, не выдержав, горестно зарыдала. «Ну-ну, не надо плакать, — утешающе пропела жрица. Между чешуек у линии её волос распустился крошечный белый цветок. — Ты же не плачешь, когда дневное светило сменяется ночным? Вот и сейчас не стоит». Её слова мучили Найми до сих пор, но, глядя на королеву Яну и чувствуя исходящее от неё величие, она искренне верила в то, что никто и никогда не осмелится отнять у неё трон и венец Тысячи горестей.

«Змеюка» — а точнее, богиня Хаймаль, Бездонная пучина во плоти, Владычица хребтов морей, Рождающая приливы, чья чешуя — отблеск затопленных лун — бесшумно появилась за спиной королевы Яны, когда та уже заканчивала свою речь. Увидев монументальную гибкую фигуру, от которой за версту веяло морской солью и терпкой горечью тысячелетних водорослей, Найми ощутила жгучий укол в сердце.

Как бы ей хотелось стоять там же, где морская богиня! Быть щитом для королевы Яны, её самой близкой советницей и подругой — о чём ещё можно мечтать?

Найми смущённо шлёпнула себя по лбу. Конечно, она не желала Хаймаль гибели или падения: морская богиня безупречно справлялась со своими обязанностями советницы и второй значимой, после королевы, фигуры Беззрячья, и подданные во многом были благодарны за безопасность и процветание и ей тоже. Да и о том, чтобы занять её место, Найми не думала — для этого следовало по меньшей мере родиться не сиротой, лишённой талантов, — однако тонуть в мечтах она не переставала ни на миг.

— И зачем она выползает из дворца? — раздалось рядом ядовитое шипение. — Всё равно молчит, только бессмысленно зыркает на нас всех...

Найми повернула голову и едва не вскрикнула от неожиданности. Исхильд — вот уж кто и правда был змеёй, самой настоящей злобной гадюкой — хмуро смотрела на королеву и богиню исподлобья, кривя красные, будто окровавленные губы. От цветов на её лице, что зловеще шевелили бархатистыми лепестками, исходил гнилостный запах протухшего мяса. Невольно поморщившись, Найми спросила:

— Что вы здесь делаете?

Обычно жрицы, обитающие в Чертогах отречения, не посещали Верхний двор без особой необходимости, а выступлениями королевы и вовсе пренебрегали. Однако Исхильд являлась исключением. В отличие от затворниц Чертогов отречения, чьи тенистые силуэты сливались с сумраком святилищ, её можно было встретить в любое время суток и в чайной Нижнего двора, и у ворот Верхнего, и в трущобах далеко за пределами дворца, где ютились гордые, не признающие власть королевы духи. Исхильд появлялась везде неслышно и незаметно, и всегда — с намерением излить яд на всех, кто попадётся на её пути.

— Ах, я просто проходила мимо и решила взглянуть, почему тут все столпились и пускают слюни на совершенно неубедительные речи... — с досадой ответила жрица. — Жалкое зрелище!

Найми обернулась. За ней стояла целая толпа демонов и демониц, продраться через которую не получилось бы и у самой искусной жрицы. Найми повезло встать ближе всего ко дворцу, поскольку она ждала выступления королевы со вчерашнего вечера, но если кто-то приходил сюда со значительным опозданием, как Исхильд, то его или её попросту не пропускали вперёд.

— Что ты так на меня смотришь? — Исхильд прищурилась. — Думаешь, я не могу посещать выступления нашей дорогой королевы?

— Ни о чём подобном я не думала...

Жрица постучала её по лбу заострённым когтем. Коготь, словно покрытый плесенью, как краской, отливал тусклой серостью, и Найми показалось, что и от него пахнет гнилью.

— Несомненно, милочка. Единственное, о чём ты думаешь, это твоя возлюбленная правительница. Может, она тебя околдовала? Иначе почему ты ещё засматриваешься на неё, как на золотой алтарь, на который мечтаешь возложить собственную жизнь? О, увы, она уже уходит... Наверняка спешит уединиться с любимой змеюкой в покоях, так и не заметив несчастную маленькую демоницу, погибающую от любви...

По спине Найми пробежала ледяная дрожь. Промолчав, она с сожалением проводила глазами королеву Яну, которая взяла под руку Хаймаль и увела её за собой во дворец. Аплодисменты толпы стихли. Подданные королевы начали расходиться.

Когда пространство перед дворцовыми ступенями опустело, а Исхильд задумчиво уставилась на спины удаляющихся мудрецов, Найми шмыгнула в сторону. Ей почти удалось выйти за ворота, когда на её плечо с хлопком опустилась когтистая ладонь и сжала так крепко, что она остановилась и сморщилась от боли. Рот наполнился привкусом медвяного дыма и разложения.

— Не торопись так, наивная мечтательница Найми. Я давно наблюдаю за тобой и считаю, что сейчас — наиболее подходящий момент, чтобы раскрыть тебе глаза.

Исхильд утянула её в кованую беседку, скрытую за деревьями с пышными багряными кронами. Найми не стала сопротивляться: все в Беззрячье знали, что противостоять жрицам из Чертогов отречения — далеко не лучшая идея.

— Я беспокоюсь о тебе, малютка.

— Почему? — недоумённо прошептала Найми и прикусила кончик языка, когда жрица грубым рывком усадила её на скамью.

— Потому что я вижу в тебе потенциал, который не стоит растрачивать на королеву-однодневку.

Исхильд нависла над ней жемчужным облаком, грозящим перерасти в грозовую тучу. Найми сжалась. Её взгляд упёрся в подёргивающуюся, дышащую чешую на ключицах жрицы и застыл.

— Тебе нужно понять, что Яна опасна, как ритуальный клинок, подпитанный кровью тысячи жертв. Ты ведь и не замечаешь, что жадно пьёшь её лживые слова и видишь только то, что она позволяет тебе видеть — фальшивое сияние, затмевающее окружающую её мглу. Корни твоего неистового поклонения прорастают не из восхищения, а из ужаса, но ты уже не можешь отличить одно от другого...

Исхильд покачала головой. Её лицо выражало сбивающее с толку сочувствие, в словах скользила забота, но исходящее от цветов зловоние, усилившись, не давало заледеневшей от страха Найми повестись на елейные проповеди жрицы. «Нужно дать ей отпор, — услышала она слабый голос разума, пробивающийся через спутавшиеся, затуманенные мысли. — Нужно дать ей отпор, иначе она никогда не оставит тебя в покое и затащит на дно...»

— ...тёмное дно, на которое рано или поздно уйдёт сама. — Голос Исхильд журчал, как спокойная подземная река, извивающаяся под столичными улицами. — Тебе хочется пропасть в мрачных глубинах, дитя? Своими руками утопить там собственную судьбу, которая в любой момент может прийти к величию, если ты наконец-то выберешь правильную дорогу?

— Я... Я не хочу становиться жрицей, — выдавила Найми. — Чертоги отречения... не для меня...

Исхильд снисходительно рассмеялась.

— Кто говорит про Чертоги отречения? Я вовсе и не собиралась предлагать тебе присоединяться к моим безликим сёстрам. Неужели ты не чувствуешь... — Она провела когтем по подбородку Найми. — Не понимаешь, какое могущество в тебе сокрыто?

Единственным, что чувствовала Найми, был испуг. Слова жрицы затягивались на её шее тугой петлёй. В груди бушевали барабаны, а холодный коготь жёг её кожу, как прикосновение свирепого мороза.

Ложь. Она лжёт. Во мне нет ничего могущественного.

Она пытается меня обмануть, чтобы... Чтобы затащить в свои сети и высосать все соки, оставив шкурку, как это обычно делают пауки...

Страх парализовал, но под ним бурно клокотала отчаянная, животная потребность вырваться.

Прямо сейчас. Сию секунду.

Найми судорожно вдохнула пропитанный запахом Исхильд воздух, дёрнулась и вскочила. Ноги, подкашиваясь, еле удержали её.

— Замолчи! — выкрикнула она. Горло саднило от злости и гневных слёз. — Уж не знаю, чего ты от меня хочешь, но ты этого не получишь! И перестань говорить гадости о королеве! Я предана ей, предана навеки, и ты... Ты не имеешь права плохо к ней относиться!

Не глядя на жрицу, Найми повернулась и бросилась прочь, спотыкаясь о подол платья, гонимая слепым ужасом. Вслед ей понёсся оглушительный, истеричный смех Исхильд, а её леденящий кровь шёпот, наоборот, слышался у самого уха.

— Ты вспомнишь мои слова, когда Беззрячью Яны придёт конец. Вспомнишь о том, что я тебя предупреждала. И пожалеешь, ох как пожалеешь...

Найми бежала по каменным лабиринтам улиц, не понимая, куда направляется. Кривые переулки сливались в одно грязно-серое пятно, где брусчатка то вздымалась крутыми ступенями, то обрывалась у глубоких сточных канав. Свежий ветер, прилетевший с морских берегов, ревностно охраняемых Хаймаль, хлестал её по щекам и осыпа́л мелкой солью, но въевшаяся в одежду, волосы, нутро гниль никуда не исчезала.

Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, и свернула в узкий проулок между двумя высокими домами с отсутствующими окнами. Здесь было гораздо темнее, чем в других уголках Беззрячья: пепельный свет тусклого солнца, льющийся сверху, не справлялся с клубящейся на камне тьмой. Найми прислонилась к холодной стене, захлёбываясь короткими, прерывистыми вдохами.

Прежде чем призрачные угрозы Исхильд, звучавшие где-то поблизости, стихли, прошло немало времени, но насладиться тишиной и перевести дух Найми не успела. К тихо жужжащей тьме переулка присоединились приближающиеся голоса, и она, беспомощно оглядевшись, нырнула в глубокую, заросшую паутиной выемку в стене, оставшейся то ли от давно забытого входа, то ли от заложенного окна.

Залетевший за ней клубок тьмы растянулся во все стороны, как тёмная занавесь, и закрыл Найми собой. Она удивлённо распахнула глаза. С чего бы сути Беззрячья помогать ей, ничем не выделяющейся простолюдинке?

Или... Она тоже чувствовала её могущество?

«Нет! — нервно фыркнула про себя Найми. — Даже не смей вестись на эти дурацкие сказки!»

Наверняка это обычное совпадение. И лучше воспользоваться им, пока её не обнаружили.

Найми задержала дыхание, попытавшись слиться с мшистыми внутренностями выемки.

— ...не просто временное увлечение, — глухо произнёс голос, похожий на скрип ржавых ворот. — Она одержима. Целые дни проводит во дворце с морской тварью. Советы мудрецов больше не принимаются во внимание, указы подписываются с большой задержкой... Беззрячье нынче управляется по инерции, а это — прямая дорога к падению и хаосу. И я боюсь, что в этот раз не найдётся смельчака, который вытащит нас из пропасти... Пропадём, как пить дать пропадём.

Найми зажала рот влажной ладонью. И эти демоны тоже... открыто высказывают недовольство королевой? Неужели Исхильд сумела за столь короткое время отравить их сознание?

Нет, она на такое вряд ли способна...

Возмущение старика звучало слишком искренне, чтобы быть поддельным. Оно исходило напрямую из его души, и от осознания этого у Найми предательски подкосились колени. Она сползла вниз и, обхватив плечи руками, прислушалась к продолжению беседы.

— Не слишком ли вы суровы? — несмело возразил другой голос, более молодой и усталый. — Доле королевы не позавидуешь. Вдруг она пытается забыться? Беззрячью ничто не угрожает, и, думаю, она вполне может уделить время симпатиям...

Лающий смех старика прокатился по переулку тихим, но грозным раскатом грома.

— Забыться? Со змеёй, выбравшейся из смертоносных пучин? Что хорошего может принести Беззрячью их союз? — Он вздохнул. — Больно наблюдать такое быстрое падение правления из-за каких-то там, как ты говоришь, симпатий... А ведь мы возлагали на спасительницу столько надежд!

Я до сих пор возлагаю! Моей надежды хватит на всё Беззрячье! Если никто из вас не будет верить в королеву, то я вложу все свои силы, чтобы поддержать её!

Найми хотелось закричать, но она сдержалась.

— Ты не заметил, каким был её взгляд сегодня утром? — продолжал старик. — Раньше в нём отражались мы, верные подданные. Теперь там одно отражение серебристой чешуи. И оно, а не Яна, правит королевством.

Неправда! Это неправда, вы ничего не понимаете, вы ничего не видите, вы не любите её так, как я...

— Если не напомнить ей о нашем существовании и наших нуждах, Беззрячье точно рухнет. Не от меча врага, не от желаний тирана, а от этой... этой гнилой, ползучей любви.

— Гнилой королеве — гнилая любовь, — сказал третий голос, которого до этого слышно не было — насмешливый и низкий.

Демоны удалились. Найми вцепилась в мох и принялась яростно срывать его с землистой стены. Слова «гнилая», «ползучая», «рухнет» звенели в ушах, сплетаясь в невыносимый шум.

Яна — не такая. И Беззрячье не рухнет. Никогда.

Пока королеве принадлежит венец Тысячи горестей, пока она занимает трон, пока изумруды в короне ещё светятся, как её глаза...

Она, Найми, была никем, пылинкой, незаметной среди представителей своего народа, владеющих мастерством некромантии и подчиняющих себе целые костяные легионы. Она умела разносить еду по Нижнему двору, красить ткани и подметать мостовые — и всё. Исчезнет — её с лёгкостью заменит десяток таких же невзрачных демониц.

Но в то же время она оказалась единственной, кто может предупредить королеву о зреющих среди подданных недовольствах. Единственной, кто щитом встанет между ней и жителями Беззрячья и сразится со всеми, кто сомневается в её великолепии.

Найми уставилась на оставшийся под ногтями мох. Решиться защищать королеву ценой своей жалкой жизни — несложно.

Но как попасть во дворец, чтобы сообщить ей о своих намерениях?