Часть 4

Утром Т/и проснулась разбитой. Голова гудела, щека всё ещё ныла.Но когда она открыла дверь — её ждала странная картина.

На полу у порога стояла коробка. Внутри — ледяной компресс, тёплый чай в термосе, шоколад и маленькая записка.

"Я не умею по-другому. Но я пытаюсь. Прости. Том."

Она держала её в руках, и сердце почему-то сжалось.

Он — чудовище.Но он не бездушный.

И это — самое страшное.Прошёл день. Потом ещё один.

Том почти не приближался. Он уходил рано, возвращался поздно. Иногда — только к утру. В особняке было пусто, просторно и холодно. Охрана — молчаливая, как мебель.Её не держали силой. Но и не отпускали.

Золотая клетка. Без ключа.

Т/и сидела у окна, обняв колени. Щека почти зажила, но душа — нет. Внутри всё ещё горело. Всё ещё дрожало от бессилия, унижения, боли.

Но была и другая боль.Та, которую труднее было признать.Та, что шептала: "Он ведь пытался извиниться. По-своему. Он не монстр. Просто... другой."

Иногда она слышала, как он разговаривал по телефону за стенкой. Глухим, жёстким голосом, полным напряжения. Иногда — кричал. Иногда — молчал так долго, что казалось, он ушёл.Но потом слышался звук шагов, и она знала — он всё ещё здесь.Однажды ночью она услышала, как дверь на балкон открылась. Любопытство пересилило страх.Она вышла в коридор, прошла тихо, босиком.

Он стоял на балконе, в чёрной футболке, без куртки, в волосах — капли дождя. Курил. Глядел в пустоту.

Она не выдала себя, просто смотрела из-за угла.

Он был... обычным. Уставшим. Одиноким.

Не тем Томом, который загоняет её в угол. А тем, кто не знает, как не быть чудовищем.

В этот момент она поймала себя на ужасной мысли:А если бы он был другим... я бы... могла его полюбить?

Сердце сжалось.

Нет. Это бред. Стокгольмский синдром. Страх. Всё, что угодно.

Но мысль не уходила.На следующее утро он оставил на столике у двери свежий бутерброд и снова — ту же короткую записку.

"Ты не пленница. Просто скажи — и тебя отвезут. Но ты останешься в моей жизни. Так или иначе."

Она прочитала это трижды.И не знала — это угроза... или предупреждение.Или, может быть, что-то намного глубже.Ночью Т/и проснулась от странного звука.Машины. Несколько. Быстро. С визгом тормозов.

Она подошла к окну — и увидела, как к особняку подъехали три чёрные машины. Люди в масках, с оружием, выскакивали из салона. Внутри включилась тревога. Красные лампы замигали по периметру.

Нападение.

Дверь её комнаты резко распахнулась. Том.

— Ни слова. Быстро ко мне, — коротко бросил он, уже доставая пистолет из-за пояса.

— Что происходит?!

— Тебя искали. Похоже, нашли.

Он схватил её за запястье — не грубо, но твёрдо, — и повёл через коридор в подземный ход. Особняк дрожал от далёких выстрелов. Охрана стреляла. Кто-то закричал. Гул машин.

— Ты же сказал... что всё под контролем! — Т/и почти кричала, спотыкаясь на лестнице.

— Было. До тебя.

Она резко дёрнулась.— Значит, я — обуза?!

Он остановился. В глазах — ярость.— Ты — мой якорь. Поняла? Из-за тебя я просыпаюсь, а не сдыхаю под своим дерьмом. Так что не вздумай говорить, что ты мешаешь.

Он толкнул дверь, за которой был безопасный лифт вниз.

— Они не за тобой. Они за мной. Но ты — моя слабость. А значит, цель.

Т/и замерла.Слова врезались в грудь, как пуля."Ты — моя слабость."

Они поехали вниз. Тишина. Только их дыхание. Только гул лифта.

Она стояла рядом, в пальто, босиком, дрожа от холода и адреналина.

Он посмотрел на неё.— Мне жаль, что ты оказалась в этом. Но теперь ты — в моей жизни. Навсегда.

Она ничего не ответила.Но в первый раз за всё время ей было не страшно — за себя.

Страшно было за него.Дом был маленьким, почти пустым. Где-то в лесу под Потсдамом. Т/и не знала, как они сюда добрались — ночью, через старую трассу, с двумя машинами прикрытия. Она не спрашивала.

Она просто устала.

Первый день они почти не говорили. Он молчал, она ходила по дому, как по клетке. Проверяла окна, смотрела в лес. Хотела быть одна — но одна не была.

Он всегда был рядом.

На второй день он поставил тарелку с едой на стол — и ушёл в другую комнату. Она не притронулась. Позже он вернулся.

— Почему ты не ешь?

— Я не голодна.

— Ты сдохнешь от упрямства быстрее, чем от пули.

— А ты — от своего эго.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Лучше быть гордым живым, чем покорным мертвецом.

Она резко повернулась.

— Это не гордость. Это твой щит. И ты им машешь, как мечом. Только всем больно.

Он подошёл ближе.

— Может, я не умею по-другому.

— Может, ты просто не хочешь.

И тишина. Снова.На третий день он нашёл её в гостиной. Она сидела с ногами на диване, в худи, смотрела в стену.

— Хочешь кофе?

Она удивилась.

— Ты умеешь?

Он фыркнул.

— Я не робот.

— Пока не поверю.

— Тогда иди и сделай сама, — буркнул он, но голос был мягче.

Она встала. Подошла.— А если я добавлю сахар, и тебе не понравится?

— Тогда мы снова поссоримся. Как мило.

Они оба замолчали.А потом оба рассмеялись. Впервые.

Неловко. Тихо. Но это был смех живых.Словно трещина в броне. Щёлка, через которую пробралось что-то живое.

И всё же... между ними оставалось слишком много непрощённого.

Позже ночью она услышала, как он разговаривает по телефону на кухне.

— Нет. Пусть никого не трогают. Особенно её подругу. Понял? Я сказал: не трогать....— Потому что мне плевать на остальное. Только она важна.

Она отвернулась от двери.Сердце стучало. Слишком громко.

"Только она важна."

Но почему от этих слов было не тепло — а больно?

Следующий день:Было уже за полночь. Т/и не могла уснуть — снова. Дом казался слишком тихим. Стены скрипели от ветра, лес за окном шумел, как живой.

Том где-то был, наверное, внизу. С телефоном. С оружием. С мыслями, которые она не могла понять.

Она встала, накинула худи и вышла в коридор. Повернула в сторону кухни — и вдруг услышала щелчок.

Дверная ручка. Входная.

Она застыла.

— Том... — прошептала, отступая. — Том!

Он выскочил в холл через секунду. Оружие в руке.Посмотрел на неё — потом на дверь.— За мной. Немедленно.

Она не спорила. Адреналин бил по венам. Он знал этот тон. Он — другой. Холодный. Быстрый. Убийственный.

Они прошли через подсобку, к заднему входу.Но кто-то уже там.

— Беги назад. Вверх, — сказал он тихо, и не глядя на неё.

— Том... — она поймала его за руку.

Он посмотрел в глаза.Взгляд чужой. Привычный к смерти.— Я не могу позволить, чтобы они добрались до тебя.

Выстрел.Один. Потом другой.

Он закрыл её собой, повёл к лестнице.Она не чувствовала ног. Двери хлопали. Кто-то кричал.Кровь. Шум. Воздух дрожал от страха.Через полчаса всё затихло. Дом был разнесён частично. На полу — кровь. У одного из нападавших — эмблема другой группировки. Профессионалы.

Том вытер лоб, дыхание рваное. Он был в крови, но стоял.— Всё чисто.

Она смотрела на него. Потрясённая.— Ты... Ты убил их?

Он медленно повернулся.— А если бы я не убил — они убили бы тебя. Думаешь, это выбор?

Тишина.

Он сел на ступень, тяжело дыша. Пистолет опустил на пол.— Я не родился таким. Меня сделали. Я ненавижу каждую секунду этого мира. Но ты...Он посмотрел вверх.— Ты делаешь хуже. Потому что я начал хотеть жить.

Её сердце сжалось.

Он не плакал.Но что-то в нём разрушилось.

Она подошла ближе.Села рядом. Ничего не сказала. Только рядом.

Между ними — кровь, страх, хаос.Но и тишина.Живая.

Тишина в доме была неестественной.Не той, что бывает ночью, — а той, что приходит после смерти.Стены ещё хранили эхо выстрелов.

Том сидел на ступеньке, положив локти на колени, и смотрел в пол.Рядом — пистолет. На лице — следы усталости, пепел, царапины.Он казался старше. Гораздо.

Т/и села рядом. Молча.Слова были бы странными.Он сам нарушил тишину.

— Я впервые убил в пятнадцать.Голос тихий. Ровный.— Отец дал мне нож. И сказал: «Если хочешь выжить в этой семье — делай, как я.»

Он посмотрел на неё.— Я сделал. А потом неделю не спал. Не ел. Меня рвало. Я плакал. Тогда он дал мне пощёчину.И сказал: «Если ты слабый — ты труп.»

Т/и не знала, что сказать. В груди всё сжалось.Он продолжил:

— Я научился не чувствовать. Не доверять. Не надеяться.Девушки были просто фоном. Секс — как укол. Быстро, чтобы забыться.А потом...Он посмотрел ей прямо в глаза.— Появилась ты.И мне стало... страшно.

Она хотела отвернуться, но не смогла.

— Ты ненавидишь меня, — прошептала она.

— Я тебя спасал. Грубым, больным способом, но спасал. Я не умею по-другому.

— Но ты ударил меня, Том...

Он сжал челюсть.— Я знаю. Я ненавижу себя за это. Поверь...Он закрыл глаза.— Но в моей голове это выглядело как контроль. Как защита. Не истерика. Я ошибся. Опять.

Тишина повисла между ними.

— Почему ты мне всё это рассказываешь? — Т/и спросила тихо.

— Потому что если я снова умру завтра — ты должна знать, что я не просто урод. Я человек.Он встал.— А ещё потому, что ты — единственная, из-за кого мне хоть раз хотелось не быть собой.

Он ушёл в другую комнату.Не хлопнув дверью. Не спрятавшись за маской.

Просто — ушёл. Честный. Голый. Настоящий.

А Т/и осталась сидеть на ступеньке.С пульсирующим сердцем.С дрожащими руками.С чувством, которого она не хотела признавать.Утро пришло незаметно.Сквозь щели старых жалюзи пробивался серый свет. Лес за окном был тих, будто тоже отсыпался после ночного кошмара.

Т/и спустилась на кухню босиком. У неё были взъерошенные волосы, старая футболка до колен — чужая, возможно, даже его.

На кухне пахло кофе.И жареными тостами.

Том стоял у плиты, в серой майке, с собранными косами. Без оружия, без угроз.Просто парень.Уставший. С утра хмурый.

— Доброе утро... — пробормотала она, не зная, куда смотреть.

— Сомневаюсь, что оно доброе, — ответил он глухо, — но я сделал кофе. Без яда. И, вроде, съедобный хлеб.

Он протянул ей кружку. Рука чуть дрогнула, когда их пальцы коснулись.

— Спасибо... — она сделала глоток и... сморщилась. — Ты положил соль?

Он резко посмотрел на неё.— Что?

— Соль. Это не сахар.

Он взял свою кружку. Отпил. Замер.— Блять.

Она рассмеялась. Нерешительно. Сначала тихо, потом — громче. Он стоял с солёным кофе, с каменным лицом, и сам еле сдерживал улыбку.

— Это... мило, — сказала она, всё ещё посмеиваясь.

— У тебя понятие «милого» сломано, — пробормотал он, выливая кофе в раковину.

Она вдруг заметила: на его шее был небольшой порез.— Ты в порядке?

Он кивнул.

— Покажи.

— Не надо, это ерунда.

— Том.

Он повернулся. Она осторожно подошла ближе, отодвинула ворот футболки.Порез был неглубокий, но выглядел болезненно.

— Где аптечка? — спросила она.

Он молча указал на ящик. Пока она искала, он смотрел на неё — хмуро, будто боролся с чем-то внутри.

— Садись, — велела она, взяв салфетку и антисептик.

Он сел. Она встала перед ним, близко. Слишком близко.

Он почувствовал запах её кожи. Мягкий, тёплый.Она склонилась к нему, обрабатывая рану.

— Щипать будет, — предупредила.

— Я переживу.

Она прикоснулась — он поморщился.

— Извини...

— Терпимо, — ответил он хрипло.

Молчание стало густым. Её руки были на его шее, пальцы — тёплые. Он смотрел прямо в её лицо.

И вдруг она потеряла равновесие.

Он поймал её за талию. Она оказалась на его коленях. Лицом к нему.Тишина. Застывшая. Близость. Дыхание в дыхание.

Она резко отпрянула. Он тоже отшатнулся, будто обжёгся.

— Я... прости, — она встала, прикрывая лицо рукой. — Это случайно.

— Да я понял, — буркнул он, отворачиваясь.

Она поспешно вышла из кухни, оставив его с бинтами, кофе и странным жаром под кожей.

Он посмотрел на дверь, тяжело выдохнул.

— Вот чёрт...