Глава 4

Рикардо

Утром я проснулся раньше обычного — тело ещё помнило вчерашний адреналин, а голова была на удивление ясной. Спустившись в спортзал, я немного помолотил грушу, размялся, выгнал остатки вчерашнего виски через пот. Потом поднялся на завтрак. Вся семья уже собралась за столом. Я вошёл, широко улыбнулся и наклонился к Изе: — Моя любимая семья, — сказал я и поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос. Она фыркнула, но глаза улыбнулись. — Я удивлена, что ты вообще смог встать так рано, — съязвила она. — Малышка, я приехал не так уж поздно, — отмахнулся я, садясь за стол. Отец оторвался от планлета и посмотрел на меня поверх очков. — Ты сам на мотоцикле приехал из клуба, Рикардо? Когда он называл меня полным именем, это всегда значило, что дело дрянь. — Да, пап. На мотоцикле. И все правила дорожного движения я соблюдал, — ответил я спокойно, наливая себе кофе. — Выпившим? — его лицо было угрюмым, голос тяжёлым. Я чуть не поперхнулся. Серьёзно? Этот человек, который не раз видел, как я разбираюсь с предателями и ублюдками, сейчас отчитывает меня за вождение в нетрезвом виде? Как будто я какой-то школьник. — Пффф, нет, конечно, — отмахнулся я. — Мы с парнями просто посидели. Всё под контролем. Дэвид, сидевший напротив, не выдержал и прыснул со смеху, едва не подавившись тостом. Я медленно повернул голову и послал ему убийственный взгляд — тот самый, от которого у большинства людей начинали дрожать колени. Он поднял руки в шутливом жесте «сдаюсь», но в глазах всё ещё плясали черти. — Что? — тихо спросил он, еле сдерживая улыбку. — Просто... забавно слышать, как ты оправдываешься. Иза наклонилась ко мне и прошептала: — В следующий раз хотя бы такси возьми, герой. Я усмехнулся и поцеловал её в висок. — Обещаю. Может быть. Отец отложил вилку, медленно поднял взгляд и посмотрел на меня так, будто уже знал всё до последней детали. — Да? — сказал он стальным тоном. — Я разговаривал с окружным патрулём. Они мне подробно рассказали, как ты «соблюдал все правила». На какой скорости ехал, даже видео показали. Завязывай с мотоциклом. И с вождением в нетрезвом виде — навсегда. Я развёл руками, стараясь выглядеть максимально расслабленным. — Не волнуйся, пап. Как видишь — цел и невредим. Дед, сидевший во главе стола, тяжело вздохнул и добавил тихо, но веско: — Твой отец прав, Рикардо. Блядь. Сейчас начнётся лекция на полчаса. Я быстро проглотил последний кусок и вытер рот салфеткой. — Я всё понял, — сказал я, вставая. — И кстати, Дэвид, нам пора. Иза тут же повернула голову, глаза округлились. — Вы куда? Я подмигнул ей — той самой улыбкой, от которой она всегда краснела. — Проведать одного хорошего друга. — Приятного аппетита, — бросил я всей семье и вышел из столовой. Дэвид встал следом, молча, но с лёгкой ухмылкой — он знал, что это значит. Мы вышли во двор. Я сел за руль своего Audi — мощного, низкого, как хищник. Дэвид плюхнулся на пассажирское сиденье. Двигатель взревел, я выжал газ, и мы сорвались с места — асфальт под колёсами исчез, а в зеркале заднего вида дом становился всё меньше. Я глянул на Дэвида. — Не думаешь, что они правы? — Дэвид повернулся ко мне, еле сдерживая ухмылку. — Дэвид, не начинай. Лучше пристегнись, — я сверкнул глазами, крепче сжимая руль. — Как скажешь, босс, — он театрально щёлкнул ремнём безопасности. — Просто... ты всегда останешься для них тем самым маленьким Риком, который писает на комнатные растения. И тут он заржал — громко, от души, как конь, которому щекочут под хвостом. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Я убью Изабеллу, — процедил я сквозь зубы. — Ой, да ладно тебе! — он продолжал хохотать, хлопая себя по колену. — Это же легенда семьи! Классика! — Заткнись, чувак! — рявкнул я, но уголки губ сами поползли вверх. — Хорошо, хорошо... молчу, — он поднял руки в шутливом жесте сдачи, но через секунду снова прыснул, пытаясь сдержаться. Не смог. И всю дорогу до самого места он ржал, как идиот, то и дело повторяя: «Писающий на фикусы... Боже, это гениально». Я только качал головой, но злости не было. Потому что с ним, чёрт возьми, даже такие подколы почему-то казались нормальными. Мне было абсолютно всё равно, что Дэвид узнал мой маленький, грязный секретик из детства — про то, как я в три года поливал фикусы в гостиной. Он был семьёй. Настоящей. И это всё меняло. Мы подъехали к месту. Теперь я выполнял грязную работу вместе с ним — и это стало почти рутиной. Мы устраняли тех, кто тыкал палкой в наши колёса: перекрывал товар, сливал информацию, убивал наших девочек в порыве пьяной страсти. Без лишних вопросов. Без сожалений. Мы вышли из машины. Мик уже ждал нас у входа, кивнул коротко — и мы двинулись к небольшому заброшенному зданию. Вдруг воздух разорвали выстрелы — один, второй, третий. Пули свистнули над головами, одна царапнула крыло Audi. — Чёрт, засада! — рявкнул я, ныряя за машину. Мы с Дэвидом мгновенно укрылись за капотом. Мик скатился рядом, уже с пистолетом в руке. Я вытащил свой ствол — холодный, тяжёлый, привычный. Дэвид сделал то же самое, глаза горели холодным огнём. — Ну держитесь, ублюдки, — прошипел я сквозь зубы, досылая патрон в патронник. Мы переглянулись — коротко, без слов. И открыли огонь. Я выскочил из-за машины и открыл огонь на поражение — короткими очередями, точно, без промаха. Дэвид подстраховал меня слева, его ствол гремел в унисон с моим. Трое упали сразу — один рухнул на колени, второй просто осел, третий даже не успел поднять руку. Мы рванули вперёд, не давая им опомниться. Перестрелка продолжалась внутри здания — эхо выстрелов отскакивало от бетонных стен, пули рикошетили, осколки летели во все стороны. Мы двигались как единый механизм: я впереди, он прикрывает спину. Каждый, кто попадался на пути, падал — без слов, без шанса. Наконец мы добрались до заветной двери — тяжёлой, металлической, с кодовым замком. Я просто пнул её со всей дури — дверь с грохотом сорвалась с петель и влетела внутрь, как таран. В комнате — ещё охрана. Четверо. Мы открыли огонь одновременно — они даже не успели толком прицелиться. Тела рухнули на пол, кровь растекалась по ковру. И вот он — Бензолли. Сидел в своём огромном кожаном кресле за столом, бледный, как мел, глаза бегают, руки трясутся. — Так-так, Бензолли... — я медленно улыбнулся, не опуская пистолет. — Как ты нас некрасиво встретил. — Рр-рик?.. К-какой сюрпризз... — он заикался, голос дрожал, как у ребёнка, которого застукали за воровством. Дэвид шагнул вперёд, рыча: — Ты случайно не оборзел, ублюдок? Решил нас прихлопнуть? — Я-я... н-нет... я н-не... — он начал пятиться в кресле, но деваться было некуда. — Ш-ш-ш... тихо-тихо, Бензолли, тихо, — я подошёл ближе, медленно, как хищник к добыче. — Мы тебя не обидим... Я схватил его за горло одной рукой — крепко, до хруста хрящей и сжал. Его лицо начало багроветь, глаза вылезли из орбит. — ...только самую малость, — закончил я тихо, почти ласково. Дэвид стоял рядом, ствол направлен в висок Бензолли, на губах — холодная улыбка. Он начал хрипеть, кряхтеть, лицо наливалось багровым вены на шее вздулись, глаза полезли из орбит. Моя хватка была железной, пальцы впивались в горло, как тиски. — И тебе придётся заплатить, — прошипел я, сжимая ещё сильнее. Он вцепился в мои руки, пытался разжать пальцы, царапал кожу, но я даже не дрогнул. Его тело постепенно обмякало, ноги подгибались, глаза стекленели. Я смотрел ему прямо в зрачки — не отводя взгляда ни на секунду. Как чёртов вампир, я питался этим последним взглядом. Мне нужно было увидеть, как жизнь уходит из них — капля за каплей, пока не останется ничего, кроме пустоты. Это было единственное, что ещё могло хоть немного утолить жажду внутри. Через минуту я почувствовал — сердце остановилось. Последний рывок, последний вздох — и тишина. Полная, мёртвая тишина. — Передай привет дьяволу, Бензолли, — тихо сказал я, отпуская его горло. Тело осело в кресле, как тряпичная кукла. Голова запрокинулась в сторону, рот остался открытым в беззвучном крике. Мы развернулись, чтобы выйти. И тут раздался выстрел — резкий, оглушительный. — Рик! — крикнул Дэвид. Я даже не успел обернуться. Вторая пуля вошла в грудь — как удар молотом. Горячая, жгучая боль разлилась мгновенно. Мир сузился до точки. Я почувствовал только резкий холод — будто кровь разом превратилась в лёд. Ноги подкосились. Пол бросился навстречу. Последнее, что я увидел — Дэвид, уже стреляющий в ответ. Его пуля вошла ублюдку прямо в лоб — тот рухнул, как подкошенный. А потом — темнота. Глубокая, бездонная бездна. И тишина. Адриана С того самого дня, как я узнала о своей «помолвке» — точнее, о том, как отец удачно продал меня, словно скотину на рынке, — мне запретили даже переступать порог школы. Он держал меня дома, как редкую птицу в клетке, или, точнее, как животное в загоне. Я ненавидела их обоих: его — за жестокость и жадность, а её — за молчаливое предательство. Мама ничего не говорила. Ни слова против. Просто кивала, готовила, убирала и гладила его рубашки, будто ничего не происходит. Я сидела в своей комнате целыми днями. Ничем не интересовалась. Всё потеряло смысл. Школа была единственным местом, где я хоть немного чувствовала себя живой — где учителя хвалили мою блестящую успеваемость, где я могла дышать свободно, хоть и ненадолго. Подруг у меня не было. Отец не разрешал ни гулять с кем-то, ни звать кого-то домой, ни даже просто разговаривать после уроков. Да я и сама не горела желанием — зачем привязываться к людям, которых всё равно отнимут? Мне было всё равно. Я потеряла интерес к жизни. Но в глубине души я всё ещё цеплялась за крохотную надежду на чудо. Глупую, детскую, но живую. Вечером Марио пришёл ко мне, сел на край кровати и тихо сказал: — Адри, пойдём куда-нибудь. Развеяться. Хоть ненадолго. Я долго отказывалась — сил не было даже спорить. Но он смотрел на меня так... так, будто если я не выйду сейчас, то никогда уже не выйду. И я сдалась. Как ни странно, отец ничего не сказал. Просто промолчал. Может, решил, что раз помолвка уже назначена — какая разница. Мы сели в маленькое уютное кафе на окраине. Здесь было тихо, тепло, пахло свежим кофе и выпечкой. Я почувствовала, как внутри что-то оттаяло. Впервые за долгое время мне было спокойно. Я была просто счастлива — глупо, по-детски счастлива. Хотела, чтобы время остановилось. Чтобы весь мир исчез — отец, мама, этот проклятый Карлос Санчес. Остались только мы с Марио. Он сидел напротив и копался в телефоне, пока ждали заказ. Я смотрела в окно — на улицу, на проезжающие машины, на людей, которые шли куда-то по своим делам, не зная, как им повезло. На светофоре остановился чёрный мотоцикл — низкий, хищный, отполированный до зеркального блеска. Водитель был огромным, почти сливающимся с машиной: широкие плечи, мощные руки в чёрных перчатках, массивный чёрный шлем, скрывающий лицо полностью. Он сидел неподвижно, как статуя из тьмы, и от одного вида его силуэта по спине пробежал холодок. Вдруг он медленно повернул голову в мою сторону. Стекло шлема поднялось. Господи... Глаза. Зелёные, как яд, искрящиеся, будто внутри них горел адский огонь. Глубокие, опасные, пронизывающие насквозь — такие глаза могли убить одним взглядом. В них не было ничего человеческого. Только хищный блеск и что-то тёмное, притягательное и пугающее одновременно. Он улыбнулся — медленно, криво, с лёгкой насмешкой. И подмигнул мне. Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, дыхание перехватило. Мне показалось, что я увидела самого дьявола — красивого, смертельно опасного и знающего, что он может забрать мою душу одним движением. Я резко отвернулась, чувствуя, как щёки горят, а руки дрожат. Секунда. Две. Три. Когда я осторожно повернулась обратно — его уже не было. Только пустая дорога, зелёный свет светофора и далёкий рёв мотора, уносящийся в ночь. Я сидела, глядя в пустоту, и не могла понять: это было реально? Или я только что встретила кошмар наяву? Но одно я знала точно: эти глаза... Как человек может быть настолько страшным и опасным? В нашем мире все были опасны — даже Марио, даже отец, даже я сама иногда. Но то, что я увидела в глазах того парня на мотоцикле... это было нечто иное. Не просто угроза. Это был чистый, холодный, ядовитый огонь — взгляд, от которого хотелось бежать без оглядки, потому что он обещал не просто боль, а полное уничтожение. Словно дьявол на секунду приоткрыл дверь и подмигнул мне лично. Я до сих пор чувствовала этот взгляд на своей коже, как прикосновение ледяного клинка. — Куда ты смотришь? — спросил Марио, отрываясь от телефона. Он проследил за моим взглядом в окно, но там уже никого не было — только пустая дорога и мигающий зелёный свет. — Да так... на машины... — пробормотала я, пытаясь отогнать видение зелёных глаз. Марио долго смотрел на меня — внимательно, почти тревожно. Потом тихо сказал: — Адри... давай сбежим. Я замерла. Не могла поверить, что это сказал мой брат. Тот самый Марио, который всегда был верен нашему делу, нашему «обществу», их законам и кодексу. Он жил этим. Дышал этим. А теперь... сбежать? — Нет! — резко вырвалось у меня, громче, чем я хотела. — Но тогда ты должна будешь выйти за него замуж, — его голос стал ниже, тяжелее. — За этого Карлоса. За этого старого извращенца. — У меня пока есть время, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помолвка — это ещё не свадьба. Он не имеет права распускать руки. Я всё ещё недоступна для него. Марио наклонился ближе через стол, глаза его горели. — Я серьёзно, Адри. Я смогу нас обеспечить. У меня есть деньги, которые отец не знает. Есть связи. Мы уедем далеко — туда, где нас никто не найдёт. Мы начнём всё заново. Без него. Без этого дерьма. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он говорил это искренне. Он был готов бросить всё — ради меня. Но я... я боялась. Боялась, что если мы сбежим, отец найдёт нас. И тогда Марио заплатит за это своей жизнью. А я — своей свободой. — Марио... — я накрыла его руку своей, сжала пальцы так сильно, будто это могло удержать нас обоих от падения в пропасть. — Нас объявят предателями. Меня это не волнует. Я готова. Но ты... ты мужчина. Тебе нельзя. Они тебя просто убьют. Он опустил голову, плечи тяжело поникли. Шумно, почти болезненно вздохнул — этот звук был страшнее любого крика. — Я в тупике, Адри, — тихо сказал он, голос хриплый, надломленный. — Полный тупик. Я не вижу выхода. Я молчала секунду, потом выдавила из себя улыбку — фальшивую, но старалась, чтобы она выглядела настоящей. — Всё будет хорошо. Вот увидишь. Но даже пока я произносила эти слова, внутри всё холодело. Я сама не верила в них. Ни на грамм. Это были просто слова — пустые, как обещания отца, как улыбка матери, когда она гладила его рубашки после очередной ночи, когда он бил её до полусмерти. Мы сидели в тишине маленького кафе. За окном шёл дождь — мелкий, серый, бесконечный. Он стучал по стеклу, как напоминание: время уходит. Помолвка через неделю. А после неё — клетка, в которой меня запрут навсегда. Марио поднял взгляд. В его глазах была такая боль, что мне захотелось закричать. — Я не отдам тебя ему, — прошептал он. — Слышишь? Ни за что. Я только кивнула, потому что горло сжалось, и сказать ничего не смогла. Но мы оба знали правду: Если мы не найдём выход — он погибнет. А я... я просто перестану быть собой. И это будет хуже смерти. Мы просидели в кафе ещё почти час. Дождь за окном усилился — капли барабанили по стеклу, как пальцы нетерпеливого кредитора. Марио заказал нам ещё по чашке чая — горячего, с лимоном, чтобы хоть немного согреться от той ледяной пустоты, которая поселилась внутри. Он не говорил больше о побеге. Просто сидел напротив, молча смотрел на меня и иногда улыбался — той самой тёплой, чуть грустной улыбкой, от которой у меня всегда щемило сердце. Я пыталась думать о чём угодно, только не о помолвке. О том, как пахнет дождь. О том, как вкусно хрустит свежий круассан. О том, как Марио в детстве таскал меня на спине по двору, пока отец был на работе. О чём угодно, только не о Карлосе Санчесе. Не о том, что через неделю меня официально «обручат» с человеком, который старше меня на тридцать лет и смотрит на женщин, как на мебель. Но мысли всё равно возвращались к нему. К тому, что через неделю на моей руке будет кольцо, которое я не захочу надевать. К тому, что отец будет улыбаться и хлопать по плечу «друга семьи». К тому, что мама... мама просто будет молчать и гладить скатерть. — Адри, — тихо позвал Марио. Я подняла взгляд. — Если что... если станет совсем невыносимо... ты только скажи. Я сделаю всё. Всё, что угодно. Я сглотнула ком в горле. — Я знаю. Он протянул руку через стол и сжал мою ладонь. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от тренировок и от тех ран, которые я зашивала ему не раз. — Мы не сдадимся, — сказал он почти шёпотом. — Никогда. Я кивнула, хотя внутри всё кричало: «А что, если уже поздно?» Марио расплатился, и мы вышли под дождь. Он раскрыл надо мной зонт — старый, чёрный, с погнутым стержнем. Мы шли молча по мокрым улицам, плечом к плечу. Дождь стекал по нашим лицам, смешиваясь со слезами, которые я больше не могла сдерживать. Но я не плакала в голос. Я просто шла рядом с братом и думала: «Если придётся бежать — я побегу. Если придётся драться — я буду драться. А если придётся умереть... то хотя бы не в клетке». Мы дошли до дома. Марио открыл дверь, впустил меня первой. В коридоре горел тусклый свет. Отец был в кабинете — оттуда доносились приглушённые голоса и запах сигар. Мама стояла на кухне, мыла посуду — спина прямая, движения механические. Я посмотрела на Марио. Он кивнул — коротко, почти незаметно. Мы оба знали: времени остаётся всё меньше.