30-32

Кестрель привели в зал для приемов в доме Айрекса... Точнее, в доме Арина. Валорианское оружие смотрело на нее со стен, будто спрашивая, почему она до сих пор не ударила ближайшего охранника и не выхватила у него клинок. Даже со связанными руками она успела бы это сделать.

Арин первым вошел в дом. Он шагал впереди, так что Кестрель видела лишь его спину, но его походка выдавала его взволнованность. В таком состоянии она смогла бы застать его врасплох, вонзив кинжал между лопаток, но даже не попыталась. У нее есть план, и, чтобы все получилось, ей нужно выжить. Если она убьет Арина, в живых ее не оставят.

Гэррани повели ее дальше по коридору. В атриуме у фонтана стояла молодая темноволосая женщина. Когда она увидела Арина, ее глаза наполнились слезами радости. Он почти бегом преодолел разделявшее их расстояние и заключил ее в объятия.

— Сестра? Или любовница? — спросила Кестрель.

Женщина подняла взгляд, ее лицо приобрело суровое выражение. Она отстранилась.

— Что?

— Ты ему сестра или любовница?

Она подошла к Кестрель и наотмашь ударила ее по лицу.

— Сарсин! — Арин схватил женщину за руки.

— Его сестра умерла, — бросила Сарсин. — Надеюсь, ты будешь страдать так же, как она.

Кестрель прижала пальцы к щеке, чтобы унять боль от пощечины, а заодно спрятать улыбку за связанными руками. Она вспомнила синяки, которыми был покрыт Арин, когда она только купила его. Его угрюмый, презрительный взгляд. Она никогда не понимала, зачем рабы упрямствуют, навлекая на себя гнев господ. Но теперь она сама испытала это сладкое ощущение превосходства. Несмотря на боль, на мгновение Кестрель почувствовала себя хозяйкой ситуации.

— Сарсин — моя кузина, — начал объяснять Арин. — Я не видел ее уже много лет. После войны ее сделали домашней рабыней, а меня отправили в кузницу, так что...

— Мне плевать, — оборвала его Кестрель.

Она посмотрела ему в глаза. Такого же цвета была вода за бортом корабля в ту минуту, когда Кестрель посмотрела вниз, думая о самоубийстве.

Он первым отвел взгляд и сказал своей кузине:

— Я прошу тебя присмотреть за ней. Отведи ее в восточное крыло, пусть свободно ходит по покоям...

— Арин! Ты с ума сошел?

— Забери все, что можно использовать как оружие. Дверь в покои всегда держи закрытой. Проследи, чтобы она ни в чем не нуждалась, но не забывай, что она пленница.

— В восточное крыло, — повторила Сарсин с отвращением.

— Это дочь генерала.

— О, это мне известно.

— Ценная пленница, — добавил Арин. — Мы не должны опускаться до уровня валорианцев. Мы не дикари.

— Думаешь, если запереть эту пташку с подрезанными крыльями в золотой клетке, то валорианцы нас зауважают?

— Нет, но иначе мы сами не сможем себя уважать.

— Лучше подумай о том, кто после этого станет уважать тебя.

Он покачал головой.

— Она моя, и я могу делать с ней все, что захочу.

Остальные гэррани настороженно зашептались. Сердце Кестрель сжалось. Она так пыталась забыть об этом — о том, что она теперь собственность Арина. Он схватил ее за плечо и потянул к себе. Подошвы ее сапог шаркнули по мраморной плитке, когда она сделала шаг. Он достал нож и одним движением освободил ее запястья. Кожаная уздечка упала на пол с неожиданно громким звуком: здесь была хорошая акустика. Сарсин протестующе вскрикнула.

Арин отпустил Кестрель.

— Прошу тебя, Сарсин. Уведи ее.

Кузина уставилась на него. Наконец она кивнула, но по выражению ее лица было понятно, что она не одобряет решение Арина.

— Следуй за мной, — велела она Кестрель и пошла к выходу из атриума.

Они не успели далеко уйти, когда Кестрель поняла, что Арин вернулся в зал для приемов. Она услышала, как оружие срывают со стен и бросают на пол. Грохот эхом разнесся по всему дому.

Все помещения в отведенных ей покоях по спирали расходились от спальни, которая находилась в центре. Это была очень тихая комната, залитая тусклым светом серых предрассветных сумерек. Своим изяществом, чистотой и приглушенными цветами эти покои напоминали жемчужину. Кестрель помнила, как Арин рассказал ей, что выбор цвета не случаен. Несмотря на изобилие валорианской мебели, было понятно, что некогда здесь располагались покои знатной гэррани.

Сарсин молча подняла подол фартука и принялась укладывать в него зеркала, колпачок для тушения свеч, тяжелую мраморную чернильницу... Фартук начал провисать и уже грозил порваться.

— Принеси корзину, — посоветовала Кестрель, — или ящик.

Сарсин бросила на нее свирепый взгляд, поскольку обе они понимали, что в конце концов именно это ей и придется сделать. В покоях было слишком много вещей, которые при необходимости можно превратить в оружие. Кестрель не хотела, чтобы их забирали, но теперь, по крайней мере, ей можно притвориться, что она сама отдала приказ, а Сарсин его выполнила. Однако та лишь подошла к двери и позвала помощников. Вскоре гэррани забегали по комнатам, вынося оттуда все, что могло быть опасно: кочергу, медный кувшин, часы с острыми стрелками.

Кестрель молча наблюдала. Ничего, всегда можно открутить ножку стола. Но побег все равно маловероятен: окна покоев находятся слишком высоко, прыгать вниз опасно. Выйти можно было только через одну комнату, через одну дверь, и эта дверь закрывалась на довольно крепкий с виду замок.

Когда гэррани закончили выносить вещи и Сарсин снова осталась с ней наедине, Кестрель произнесла:

— Постой.

Сарсин держала наготове большой ключ.

— Я должна увидеться с подругой, — сказала Кестрель.

— О светских визитах тебе пора бы забыть.

— Арин обещал. — Кестрель почувствовала ком в горле. — Моя подруга больна. Арин говорил, что меня к ней пустят.

— Мне он об этом ничего не сказал.

Сарсин захлопнула за собой дверь в покои, и Кестрель не стала умолять ее вернуться. Она не желала унижаться перед своей тюремщицей, но все-таки ей невыносимо больно было слышать, как повернулся ключ и щелкнул язычок замка.

— Ну и что ты делаешь, Арин?

Тот сонно потер глаза и взглянул на Сарсин. Он случайно задремал в кресле. Уже рассвело.

— Я не смог уснуть в своей старой комнате. Здесь, в покоях этты, я хотя бы...

— Я сейчас говорю не о твоем выборе комнаты, хотя она, если задуматься, находится подозрительно близко к восточному крылу.

Арин поморщился. Разумеется, обычно победители забирают себе пленниц только с одной целью.

— Все не так, как ты думаешь.

— Да неужели? Ты при всех назвал ее своим трофеем.

— Но это неправда.

Сарсин вскинула руки.

— Тогда почему ты так сказал?

— Потому что я не знал, как еще мне спасти ее!

Сарсин замерла. Потом наклонилась к нему и потрясла его за плечо, будто пытаясь разбудить.

— Спасти валорианку? Зачем?

Арин схватил ее за руку.

— Прошу тебя, выслушай меня.

— Обязательно, как только начну понимать хоть что-нибудь из того, что ты говоришь.

— Помнишь, я делал за тебя уроки в детстве.

— И что?

— Я велел Анирэ заткнуться, когда она смеялась над твоим носом. Помнишь? А она меня толкнула.

— Красота сослужила твоей сестре дурную службу. Но все это было давно. К чему ты это вспомнил?

Арин взял ее за обе руки.

— Сейчас мы вместе, но это ненадолго. Придут валорианцы, будет осада, — пробормотал он, с трудом подбирая слова. — Прошу тебя, во имя богов, просто послушай.

— Ох, Арин. Разве ты еще не понял? Боги тебя не услышат. — Она вздохнула. — Но я, так и быть, выслушаю.

Арин рассказал о том дне, когда Кестрель купила его, и обо всем, что произошло потом. Он ничего не утаил.

Когда он договорил, глаза Сарсин смотрели совсем по-другому.

— Какой же ты все-таки дурак, — вздохнула она, но ее голос звучал нежно.

— Ты права, — прошептал он.

— И что ты будешь с ней делать?

Арин беспомощно откинулся на резную спинку отцовского кресла.

— Не знаю.

— Она просила о встрече с больной подругой. Говорит, ты ей обещал.

— Да, но это невозможно.

— Почему?

— Кестрель ненавидит меня, но пока она еще со мной разговаривает. Когда она увидит, что стало с Джесс... я больше ни слова от нее не услышу.

Кестрель сидела на лоджии. Там было тепло и повсюду стояли цветы в горшках, распространяя свой солоновато-молочный аромат. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Оно подсушило капли, которые остались на стекле после ночной бури. Ливень потушил пожар в городе. Кестрель все утро смотрела из южного окна и видела, как пламя угасало.

Ночь была длинной, утро тоже. Но ей не хотелось спать.

Ее взгляд упал на одно из растений. Гэррани называли его девичьим шиповником. Это был большой куст с толстыми стеблями, посаженный, наверное, еще до войны. Его листья напоминали цветы, потому что на солнце они из зеленых становились огненно-красными.

Кестрель невольно вспомнила о поцелуе Арина, о том, как от прикосновения его губ у нее внутри вспыхнул яркий свет и ей показалось, что сама она обратилась в пламя.

Кестрель распахнула дверь лоджии и вышла в сад на крыше, обнесенный высокой стеной. Она вдохнула холодный воздух. Ее окружали мертвые растения: их бурые листья, стебельки, которые сломаются, стоит только притронуться к ним. На земле были выложены замысловатые узоры из гальки. Серые, синеватые, белые, по форме камни напоминали птичьи яйца.

Кестрель провела рукой по холодной стене. Ни сколов, ни выступов — не за что зацепиться. Перелезть не получится. В дальней стене она увидела закрытую дверь, но не знала, куда та ведет.

Кестрель задумалась, кусая губы. Потом вернулась на лоджию и, вытащив на улицу девичий шиповник, разбила горшок о камни.

Время шло. Кестрель смотрела в окно. Солнечный свет приобрел золотистый оттенок. Пришла Сарсин и увидела разбитые горшки в саду. Она собрала керамические осколки и прислала других гэррани обыскать комнаты.

Кестрель специально спрятала несколько острых и опасных с виду осколков там, где их непременно найдут. Но самый лучший, тот, которым можно было легко перерезать горло, висел за окном. Она обвязала его тканью и повесила среди листьев вечнозеленого плюща, который плелся по стене возле ванной. Потом она закрыла окно, зажав краешек материи между рамой и подоконником.

Его не нашли, и Кестрель снова оставили в покое.

Глаза закрывались, а руки и ноги казались свинцовыми, но она все не ложилась спать. Наконец Кестрель попыталась сделать то, чего больше всего боялась: начала расплетать волосы. Изо всех сил дергала себя за косички и ругалась, когда они путались еще больше. Ей не давали уснуть боль и стыд. Она постоянно вспоминала, как руки Арина перебирали ее волосы, как его пальцы касались шеи.

Вернулась Сарсин.

— Принеси мне ножницы, — попросила Кестрель.

— Ты же знаешь, что я тебе их не дам.

— Потому что боишься, что я ими зарежусь?

Женщина не ответила. Кестрель подняла взгляд, удивленная ее молчанием и тем, что Сарсин отчего-то стала смотреть на нее с задумчивым интересом.

— Тогда отрежь мне волосы, — сказала Кестрель. Она бы и сама это сделала самодельным ножом, который спрятала в плюще, но тогда у ее тюремщиков могли возникнуть вопросы.

— Ты же светская дама, потом еще пожалеешь.

Кестрель почувствовала, как на нее накатывает невыносимая усталость.

— Пожалуйста, — произнесла она. — Я больше не могу.

Арин плохо спал, а когда проснулся, удивился тому, что находится в покоях отца. Однако он чувствовал себя счастливым. Может, его удивило не место, где он проснулся, а ощущение счастья, от которого он успел отвыкнуть. Оно было старым и каким-то скованным, будто больной сустав.

Арин провел рукой по лицу и встал. Пора было идти. Плут, конечно, дал ему время отдохнуть в родном доме, но нужно было продумывать дальнейший план.

Арин спускался по лестнице западного крыла, когда заметил Сарсин этажом ниже. Она несла в руках корзину, которая была наполнена чем-то, похожим на золотую пряжу. Он сбежал вниз по лестнице, догнал кузину и схватил ее за руку.

— Арин!

— Что ты наделала?

Сарсин вырвалась из его хватки.

— Она сама попросила. Возьми себя в руки.

Но Арин вспомнил, какой была Кестрель в день перед балом. Как ее волосы золотом сияли в его ладонях. Он вплел свое желание в каждую косичку, мечтал и в то же время боялся, что она его поймет. Он встретился с ней взглядом в зеркале, но не знал, не мог угадать ее чувств. Он знал лишь о том, какой огонь горит в его собственной груди.

— Это всего лишь волосы, — попыталась утешить его Сарсин. — Отрастут.

— Да, — вздохнул Арин, — но есть вещи, которых уже не вернуть.

День плавно превратился в вечер. Почти целые сутки прошли с Зимнего бала и еще больше с тех пор, как Кестрель в последний раз спала. Она не смыкала глаз, уставившись на входную дверь ее покоев.

Дверь открылась. Арин шагнул внутрь и тут же отшатнулся, будто испугавшись Кестрель. Он схватился рукой за косяк и уставился на нее, однако ничего не сказал по поводу того, что она до сих пор одета в черный боевой костюм. Не спросил о неровно остриженных волосах, которые теперь доходили ей до плеч.

— Вставай, идем со мной, — велел он.

— К Джесс?

Он поджал губы.

— Нет.

— Ты обещал мне. Видимо, правду говорят, что у гэррани чести нет.

— Я отведу тебя к ней, как только будет возможность. Сейчас я не могу.

— Когда?

— Кестрель, пришел Плут. Он хочет поговорить с тобой.

Она сжала руки в кулаки. Арин вздохнул.

— Я не могу ему отказать.

— Потому что ты трус.

— Потому что, если я ему откажу, будет хуже для тебя.

Кестрель вздернула подбородок.

— Я пойду, — заявила она, — если ты перестанешь притворяться, что делаешь что-то ради меня.

Арин не стал говорить то, что и так было очевидно: она ничего не решает. Он просто кивнул.

— Будь осторожна, — попросил он.

Плут был одет в валорианский камзол, который Кестрель уже видела прошлой ночью, только на губернаторе. Он сидел по правую сторону пустого обеденного стола, но встал, когда увидел Арина с Кестрель, и подошел поближе.

Окинув ее взглядом, произнес:

— Арин, у твоей рабыни совершенно дикий вид.

От усталости мысли Кестрель путались, как блестящие осколки зеркала, подвешенные на ниточках. Слова Плута беспорядочно завертелись у нее в голове. Арин, стоявший рядом, насторожился.

— Ну не обижайся, — усмехнулся Плут. — Хвалю твой вкус.

— Чего ты хотел, Плут? — произнес Арин.

Тот потер нижнюю губу большим пальцем.

— Вина. — Он посмотрел прямо на Кестрель. — Принеси.

Важен был не сам приказ. Важно было то, как Плут его произнес: он первый отдал его валорианке. В конечном итоге этот приказ означал одно: подчиняйся.

Кестрель справилась с собой только потому, что знала: если она станет упрямиться, Плут только обрадуется, но она по-прежнему не могла сдвинуться с места.

— Я принесу, — сказал Арин.

— Нет, — остановила его Кестрель. Она боялась оставаться наедине с Плутом. — Я пойду.

На секунду Арин замер в нерешительности. Потом подошел к двери и подозвал служанку-гэррани.

— Пожалуйста, отведи Кестрель в винный погреб, а потом проводи ее обратно.

— И смотри, выбери самое лучшее, — бросил Плут вдогонку Кестрель. — Ты-то разбираешься.

Его блестящие глаза следили за ней, пока дверь не закрылась.

Кестрель вернулась с бутылкой валорианского вина. На этикетке был написан год Гэрранской войны. Она поставила бутылку на стол перед мужчинами. Челюсти Арина напряглись, и он еле заметно покачал головой. С лица Плута исчезла улыбка.

— Это самое лучшее, — сказала Кестрель.

— Наливай. — Плут резко пододвинул к ней свой бокал.

Она вынула пробку, наклонила бутылку и продолжила лить до тех пор, пока вино не потекло через край, по столу и вниз.

Плут вскочил, отряхивая красные капли с краденой одежды.

— Будь ты проклята!

— Ты сказал наливать, но не сказал, когда остановиться.

Кестрель не знала, что бы произошло, если бы не вмешался Арин.

— Плут, прошу тебя, перестань играть с тем, что принадлежит мне.

Ярость Плута улетучилась с пугающей скоростью. Он снял забрызганный камзол, оставшись в простой рубашке, и промокнул вино дорогой тканью.

— Нестрашно, у меня их теперь полно. — Он отбросил камзол в сторону. — Столько людей умерло. Но давайте перейдем к делу.

— Да, был бы весьма признателен, — ответил Арин.

— Нет, ты его послушай, — дружелюбно обратился Плут к Кестрель. — И дня не прошло, а наш Арин уже снова вылитый аристократ. В глубине души он всегда им оставался, даже в каменоломнях. То ли дело я, простолюдин!

Кестрель промолчала, и Плут продолжил:

— У меня для тебя небольшое задание, милочка. Я хочу, чтобы ты написала письмо отцу.

— Полагаю, я должна сообщить ему, что все в порядке, чтобы ваша революция как можно дольше оставалась в тайне.

— На твоем месте я бы радовался. Ради таких писем мы оставили в живых многих валорианцев вроде тебя. Хочешь жить — приноси пользу. Впрочем, я вижу, что ты полезной быть не желаешь. Помни: чтобы написать письмо, все пальцы не нужны. Трех на каждую руку вполне хватит.

Дыхание Арина превратилось в шипение.

— Чтобы я залила бумагу кровью? — холодно возразила Кестрель. — Сомневаюсь, что генерал поверит в рассказы о моем прекрасном самочувствии. — Плут хотел что-то ответить, но она его перебила: — Да, знаю, ты с удовольствием придумаешь еще целый список разнообразных угроз. Не стоит труда. Я напишу письмо.

— Нет, — сказал Арин. — Ты его напишешь под мою диктовку. Иначе ты можешь предупредить отца с помощью шифра.

Сердце Кестрель оборвалось. Именно это она и собиралась сделать. Когда ей дали чернила и бумагу, Арин начал:

— Дорогой отец.

Перо в ее руке дрогнуло. Горло сжалось, и ей пришлось задержать дыхание. Ну и хорошо, пусть буквы будут неровные. Отец сможет обо всем догадаться по почерку.

— Бал прошел лучше, чем я ожидала, — продолжил Арин. — Ронан сделал мне предложение, и я его приняла. — Он помедлил. — Полагаю, это тебя расстроит, но тебе придется послужить империи за нас обоих. Я знаю, ты справишься. Я также знаю, что ты не удивлен. Я сразу дала тебе понять, что не выберу армию, а в чувствах Ронана ко мне давно не было сомнений.

Кестрель оторвала перо от бумаги, задумавшись о том, когда Арин понял то, что она сама так долго отказывалась видеть. Где теперь Ронан? Наверное, ненавидит ее? Что ж, она и сама себя ненавидит.

— Надеюсь, ты порадуешься за меня, — закончил Арин. Кестрель не сразу поняла, что он все еще диктует. — Теперь подпиши.

В обычных обстоятельствах она написала бы все именно так. Как же она подвела отца! Арин видел ее насквозь, понимал, что творится у нее на душе и в голове, знал даже, как она разговаривает с близкими ей людьми. А вот Кестрель его совсем не знала.

Арин забрал у нее письмо и просмотрел.

— Перепиши, чтобы было чисто.

Ей пришлось сделать это несколько раз, прежде чем его все устроило. Последнее письмо было написано твердой рукой.

— Отлично, — сказал Плут. — И еще кое-что.

Кестрель устало потерла чернильное пятнышко на руке. Сейчас она бы с удовольствием легла спать. Во сне можно ослепнуть и оглохнуть и больше не придется находиться в этой комнате и терпеть этих людей.

— Скажи нам, когда должно подойти подкрепление из столицы, — потребовал Плут.

— Нет.

— Я, пожалуй, все-таки изложу тебе свой список угроз.

— Кестрель сама все скажет, — перебил его Арин. — Она поймет, что это мудрое решение.

Плут приподнял брови.

— Она все расскажет, как только увидит, на что мы способны. — Лицо Арина выдавало мысль, которую он предпочитал не говорить вслух. Кестрель сосредоточилась и поняла. Осторожный блеск в его глазах означал, что Арин пытается заключить сделку. — Я отвезу ее в особняк губернатора, и она сама все увидит. Увидит, что стало с ее друзьями.

31

— Не зли Плута, — сказал Арин, когда они вышли из кареты на тенистую дорожку, ведущую к особняку губернатора.

Было что-то жуткое в том, что огромный фасад дома выглядел почти так же, как прошлым вечером, но огней в окнах почти не осталось.

— Кестрель, ты меня слышишь? Не дразни его.

— Он первый начал.

— Какая разница! — Гравий на дорожке скрипел под тяжелыми сапогами Арина. — Ты хоть понимаешь, что он хочет твоей смерти? Он только обрадуется, если ты дашь ему повод, — пробормотал Арин, спрятав руки в карманы, склонив голову, как будто говорил сам с собой. Он шел быстро, его ноги были длиннее, чем ее. — Я не могу... Кестрель, пойми, я бы никогда так не сказал. Про трофей. Я не считаю тебя трофеем, это просто слова. Главное, что это сработало. Плут не причинит тебя вреда, клянусь, но ты и сама должна... Поменьше привлекать к себе внимание. Немного помочь. Просто скажи нам, сколько осталось времени до подхода войск. Докажи ему, что тебя лучше оставить в живых. Поступись самолюбием хоть немного.

— Может, мне не так легко растоптать свою гордость, как тебе.

Он резко остановился и обернулся.

— А кто сказал, что мне было легко? — процедил он сквозь зубы. — Ты же понимаешь, что это не так. Знаешь, сколько обид я проглотил за эти десять лет? Знаешь, сколько всего мне пришлось сделать, чтобы выжить?

Они стояли перед входом в особняк.

— Если честно, — бросила она, — не знаю и знать не желаю. Свою печальную историю расскажешь кому-нибудь еще.

Он вздрогнул как от пощечины. Его голос прозвучал тихо:

— Ты умеешь унизить человека.

Кестрель окатило горячей волной стыда — и в то же мгновение она устыдилась собственных чувств. Кто он такой, чтобы она перед ним извинялась? Он использовал ее. Солгал ей. Его слова ничего не значили. Если ей и должно быть стыдно, то только за то, что позволила себя обмануть.

Арин провел рукой по волосам. Его гнев растаял, сменившись чем-то другим. Он не смотрел на нее. Его дыхание облачком повисло в холодном воздухе.

— Со мной можешь делать все, что хочешь. Можешь говорить что угодно. Но меня пугает, что ты не видишь, как опасно злить других. Может, хотя бы теперь поймешь. — Он открыл дверь и шагнул внутрь особняка.

Сначала ее поразил запах: пахло кровью и разложением. У Кестрель внутри все сжалось. Она с трудом сдержала тошноту.

Тела были свалены в холле. Леди Нериль лежала лицом вниз почти на том же месте, где еще прошлой ночью встречала гостей перед балом. Кестрель узнала ее по шарфику, зажатому в кулаке. Дорогая ткань ярко сверкала в свете факелов. Здесь были сотни трупов. Она увидела капитана Венсана, леди Фарис, всю семью сенатора Никона, Беникса...

Кестрель опустилась на колени возле его тела. Его большие руки были холодными, как глина. Слезы покатились по ее щекам и упали на его одежду, капельками собрались на коже.

Арин тихо сказал:

— Его похоронят сегодня вместе с остальными.

— Его нужно сжечь. По нашему обычаю. — Она больше не могла смотреть на тело Беникса, но встать не было сил.

Арин помог ей подняться, осторожно придерживая ее.

— Я прослежу, чтобы все сделали как подобает.

Кестрель заставила себя пройти мимо тел, сваленных в кучи, как щебень. Ей начало казаться, что она все-таки заснула и видит страшный сон.

Она замерла, когда увидела Айрекса. Его губы тоже были лиловыми от яда, но на его боку остались липкие порезы. На шее виднелась последняя, смертельная рана. Даже ослабленный отравой он пытался сражаться.

Слезы снова подступили к горлу.

Арин сжал ее плечо и решительно повел ее дальше.

— Не смей плакать о нем. Если бы он не умер, я бы сам его убил.

Выжившие лежали на полу в бальной зале. Здесь вонь была еще хуже: пахло испражнениями и рвотой. Гэррани ходили между подстилок, на которых положили валорианцев, вытирая лица больных влажными полотенцами, убирая за ними. Здесь они по-прежнему вели себя как рабы. Странно было видеть жалость в их глазах и понимать, что лишь это чувство заставляет их ухаживать за людьми, которых они сами пытались погубить.

Одна гэррани подняла голову, заметила Кестрель и начала что-то спрашивать у Арина. Кестрель не слышала ее слов. Она пошла вперед, торопясь и спотыкаясь, ища среди умирающих лицо с большими карими глазами, курносым носом и маленьким ртом.

Кестрель едва узнала ее. Губы Джесс почти посинели, опухшие веки не открывались. Она по-прежнему была в бальном платье. Воздушное зеленое одеяние смотрелось теперь пугающе неуместно.

— Джесс, — прошептала Кестрель. — Джесс.

Дыхание больной изменилось, потом превратилось в хрип. Лишь это указывало на то, что она в сознании.

Кестрель поискала взглядом Арина. Он стоял у дальней стены и упорно не желал смотреть ей в глаза. Она подошла к нему, схватила его за руку и потянула туда, где лежала Джесс.

— Скажи, что это? — потребовала она. — Какой яд?

— Я не...

— Должно быть, его легко достать, можно найти поблизости. Какое-нибудь растение?

— Кестрель...

— Его нужно было собрать заранее, высушить и стереть в порошок. Бесцветное, чтобы его можно было смешать с белым вином. — Кестрель перебрала в уме все, что Энай рассказывала ей о местных растениях. — Сименика? Нет, у нее не такое быстрое действие...

— Ночной локон.

— Я не знаю, что это.

— Корнеплод. Его собирают по весне, сушат на солнце и растирают в порошок.

— Значит, есть противоядие, — воскликнула Кестрель, хотя из слов Арина нельзя было сделать подобного вывода.

Он помедлил.

— Нет.

— Должно быть! Гэррани — лучшие лекари в мире. Не может быть, что вам известен яд, но вы не придумали противоядие.

— Нет противоядия. Есть только... средство, которое немного поможет выздоровлению.

— Так дайте им это средство!

Он развернул ее за плечи так, чтобы она не смотрела на ряды умирающих.

— У нас его нет. На выживших никто не рассчитывал. Эту лекарственную траву собирают осенью. А сейчас зима. Все травы померзли.

— Нет, не все! Еще не было снега. Не было мороза. Большинство растений живут до первых морозов. Энай мне говорила.

— Да, но...

— Найди эту траву.

Арин не ответил.

— Помоги ей. — Голос Кестрель надломился. — Пожалуйста.

— Это очень нежное растение. Наверняка уже ничего не осталось, и я не знаю, смогу ли...

— Пообещай, что хотя бы попытаешься, — попросила Кестрель, как будто это не она совсем недавно утверждала, что не поверит больше ни единому его слову.

— Я постараюсь, — ответил он. — Обещаю.

Арин настоял на том, чтобы отвезти ее домой.

— Я тоже могу поехать в горы, — возразила она, — и поискать вместе с тобой.

Он сухо улыбнулся.

— Сомневаюсь, что в детстве ты часами сидела над книжками по ботанике, пытаясь понять, почему у деревьев разная форма листьев.

Карета покачивалась, и Кестрель начала засыпать. Часы, проведенные без сна, давили ей на веки. Она упрямо не позволяла себе закрыть глаза. За окном сумерки уже превратились в ночь.

— У вас меньше трех дней, — пробормотала она.

— Что?

— Через три дня придет подкрепление.

Когда Арин не ответил, Кестрель озвучила то, о чем он сам наверняка успел подумать:

— Полагаю, тебе сейчас некогда бегать по горам в поисках целебной травы.

— Я дал слово, и я его сдержу.

Глаза Кестрель закрылись. Она то проваливалась в сон, то снова просыпалась. Когда Арин опять заговорил, он, возможно, и не рассчитывал, что она его услышит.

— Я помню, как сидел с матерью в карете. — На несколько секунд воцарилась тишина. Потом голос Арина зазвучал снова, медленно, мелодично, как у настоящего певца. — Помню, я был маленьким и хотел спать, а она делала что-то странное. Каждый раз, когда карета поворачивалась боком к солнцу, мама поднимала руку, как будто тянулась за чем-то. Как сейчас вижу ее пальцы, очерченные солнцем. Карета оказывается в тени — мама опускает руку. Солнце снова появляется в окне — мама поднимает руку. Как будто солнечное затмение.

Кестрель слушала, и ей казалось, что этот рассказ сам похож на затмение. Он словно погружал ее в тень.

— И перед тем как уснуть, — закончил Арин, — я понял, что она защищала мои глаза от солнца.

Кестрель услышала, как он пошевелился, и почувствовала, что он смотрит на нее.

— Кестрель. — Она представила, как он выпрямился, потом наклонился вперед. Как его лицо освещает фонарь в карете. — Нет ничего плохого в том, чтобы выжить. Можно продавать свою гордость по мелочам, главное — остаться собой. Можно послушно налить бокал вина, смотреть, как его пьют, и думать о мести. — В это мгновение он, скорее всего, слегка наклонил голову. — Ты, наверное, и во сне строишь какой-нибудь коварный план.

Повисла пауза длиной в улыбку.

— Думай о мести, Кестрель. И живи. Если бы я не выжил, некому было бы помнить мою мать такой, какой помню ее я.

Кестрель не могла больше сопротивляться усталости. Сон завладел ею.

— И еще я бы никогда не встретил тебя.

Кестрель смутно осознавала, что ее подняли и куда-то понесли. Она обвила чью-то шею руками и уткнулась лицом в чье-то плечо. Послышался вздох, но Кестрель не знала, кто вздохнул: она или тот, кто ее нес.

Потом она почувствовала, как ее несут вверх по лестнице, кладут на что-то мягкое, снимают обувь с ее ног. Теплое одеяло укрывает ее плечи, и кто-то желает ей добрых снов по-гэррански. Энай? Кестрель нахмурилась. Нет, голос совсем не похож, но кто, кроме няни, мог ей такое сказать?

Кестрель решила, что отложит эту загадку на потом, и уснула.

Конь поскользнулся на осыпи. Арин едва удержался в седле, когда животное споткнулось и уперлось копытами в землю, чтобы не упасть.

На обратном пути будет только хуже, когда придется спускаться. Арин почти целый день провел в поисках. Надежды найти растение почти не оставалось.

Наконец он спешился. Его окружали серо-коричневые скалы. На них не росло деревьев, и отсюда легко просматривался проклятый разлом, в который хлынуло войско валорианцев десять лет назад. Блеснул металл — оружие одного из замаскированных гэрранских дозорных, поставленных охранять проход.

Арин спрятался за выступом скалы, уводя за собой коня. Он затолкал поводья в щель между камнями. Его не должны видеть — а значит, нужно спрятать и лошадь.

Лучше бы он стоял там, охраняя ущелье, или хотя бы попытался придумать, как защитить свою страну.

Свою страну. Эта мысль неизменно вызывала у него восторженный трепет. За это стоило умереть. Он пошел бы на все, чтобы вновь стать человеком, которым был до Гэрранской войны. Но теперь, вместо того чтобы идти к своей цели, он продолжал испытывать судьбу. Он искал растение.

Что бы подумал Плут, если бы видел его сейчас ползающим по земле в поисках хотя бы одного вялого стебелька? От насмешек Арин бы отмахнулся, гнев он мог вытерпеть и даже понять. Но картина, которую он представил, была невыносимой.

Взгляд Плута остановится на Кестрель. У него появится еще одна причина ее ненавидеть. И чем больше Арин будет пытаться защитить ее, тем сильнее будет становиться неприязнь Плута.

Пальцы Арина совсем закоченели. Он подышал на них, спрятал руки под мышки и пошел дальше.

Нужно ее отпустить. Незаметно отправить за город, на далекую ферму, где никто даже не слышал о революции. Но что потом? Кестрель предупредит отца. Она найдет способ. И тогда вся мощь империи обрушится на полуостров — а ведь Арин не знал даже, как справиться с одним-единственным батальоном, который будет здесь в лучшем случае через два дня. Если он отпустит Кестрель, то подпишет смертный приговор своему народу.

Он зацепился мыском сапога за камень и с трудом справился с желанием пнуть его. Когда Арин продолжил идти, настойчивые мысли мучили его, каждое возможное решение влекло за собой новые проблемы, и он все больше убеждался в том, что в конце концов потеряет все. И вдруг он нашел то, что искал, — стебелек целебного растения рос на клочке земли. Кустик был совсем маленький и вялый, но Арин выдернул его с корнем, охваченный надеждой.

Когда он оторвал взгляд от своих запачканных ладоней, то перед ним снова открылся вид на ущелье. Внезапно у него перехватило дыхание: в голову пришла идея. Арин понял, что делать с приближающимся валорианским батальоном.

У Арина есть шанс победить.

32

Когда Кестрель проснулась в постели, ей совсем не хотелось думать о том, как она там оказалась. День прошел незаметно, будто ускользнул сквозь пальцы. Холод начал проникать в дом, давящие сумерки опустились на плечи Кестрель, и она подумала об Арине и о Джесс. В замке повернулся ключ. Кестрель вскочила на ноги и только в это мгновение поняла, что просидела много часов, уставившись в пространство. Она пробежала по комнатам к входной двери своих покоев. Дверь открылась. Сарсин.

— Где Арин? — спросила гэррани.

Лучше ей ничего не говорить.

— Я не знаю.

— Это плохо.

Молчание.

— Плохо для тебя, — пояснила Сарсин, — потому что пришел Плут. Он хочет видеть Арина, но коль скоро моего непутевого кузена нет дома, Плут потребовал привести тебя.

Сердце Кестрель забилось медленнее. Так бывало на тренировках, когда она видела, что Ракс готовится к молниеносной атаке, или когда отец задавал ей вопрос, а она не знала ответа.

— Откажи ему.

Сарсин издала смешок.

— Это твой родной дом, — сказала Кестрель. — Он у тебя в гостях. Как он может тебе приказывать?

Сарсин покачала головой, но уголки ее губ печально опустились: она понимала, почему Кестрель не хочет идти. Когда она снова заговорила, в ее голосе не было угрозы, но вот Плут, чьи слова передала Сарсин, явно угрожал:

— Если не пойдешь к нему, он сам к тебе придет.

Кестрель окинула взглядом стены, думая о планировке комнат в этих покоях. Они напоминали раковину улитки, как будто специально созданные для того, чтобы укрыть свою обитательницу в безопасном, уютном домике.

Или загнать ее в ловушку.

— Я пойду, — прошептала она.

Сарсин привела ее в атриум. Плут сидел на мраморной скамье у фонтана. На стенах горели факелы, красно-рыжее пламя которых отражалось в воде.

— Я хочу поговорить с ней наедине, — заявил Плут.

— Арин... — начала было Сарсин.

— Арин здесь не главный. Главный — я.

— Посмотрим, как долго ты продержишься, — бросила Кестрель и тут же прикусила губу.

Плут заметил это, и они оба поняли, что это означает: она совершила ошибку.

— Все в порядке. — Кестрель повернулась к Сарсин. — Можешь идти.

Сарсин ушла, напоследок бросив на нее беспокойный взгляд.

Плут наклонился вперед, уперся локтями в колени и уставился на Кестрель. Он пристально рассматривал ее: длинные руки, переплетенные между собой пальцы, складки платья. Одежда Кестрель чудесным образом возникла в ее шкафу. Видимо, ее принесли, пока она спала, — это радовало. Боевой костюм был удобным, но, одевшись в платье, подходящее для выхода в свет, Кестрель почувствовала, что готова к сражению другого, более привычного ей рода.

— Где Арин? — спросил Плут.

— В горах.

— И что он там делает?

— Не знаю. Полагаю, осматривает ущелье, через которое придет валорианское войско, ищет недостатки и преимущества поля боя.

Плут довольно ухмыльнулся.

— И каково это — быть предательницей?

— Я не предательница.

— Ты только что подтвердила, что подкрепление придет через ущелье. Спасибо.

— Благодарить тут не за что, — пожала плечами она. — Почти все корабли ушли на восток, следовательно, в город никак иначе не попасть. Это понятно любому, у кого есть мозги. Именно поэтому Арин сейчас в горах, а ты здесь.

К лицу Плута начала приливать краска.

— У меня ноги в пыли, — произнес он.

Кестрель не знала, что на это ответить.

— Вымой, — велел он.

— Что?

Он снял сапоги, вытянул ноги и откинулся на спинку скамьи. Кестрель, которая и до этого стояла не шевелясь, теперь совершенно окаменела.

— Есть такой гэрранский обычай: хозяйка дома должна вымыть ноги особо важному гостю, — сказал Плут.

— Даже если такой обычай существовал, он исчез десять лет назад. А я в любом случае здесь не хозяйка.

— Да, ты рабыня и будешь делать, как я говорю.

Кестрель вспомнила слова Арина о том, что можно продавать свою гордость по мелочам. Но мелочь ли это?

— В фонтане полно воды, — добавил Плут.

Гнев охватил Кестрель, но она решила не выдавать своих чувств и, сев на край фонтана, опустила ноги Плута в воду, быстро помыла их, вспоминая рабов, которые стирали белье. Будь она рабыней с самого рождения, отнеслась бы к этому занятию равнодушно. Но она никогда ничего не мыла, кроме собственного тела, поэтому отчетливо осознавала, что ее руки прикасаются к чужим ступням. Ей было противно.

Кестрель достала ноги Плута из воды. Черные зрачки его следили за ней из-под полуприкрытых век.

— Теперь вытри.

Кестрель встала.

— Ты никуда не пойдешь.

— Мне нужно полотенце. — Она была рада возможности поскорее уйти отсюда и больше не возвращаться.

— Вытри юбкой.

На этот раз ей было намного труднее справиться с чувствами. Кестрель наклонилась и обтерла ноги подолом платья.

— Теперь натри их маслом.

— У меня нет масла.

— Оно хранится под плиткой с изображением бога гостеприимства. — Плут указал на пол. — Надави на край. Она откроется.

Кестрель послушалась и увидела пузырьки с маслом, покрытые десятилетней пылью.

— Они есть в каждом гэрранском доме, — сказал Плут. — Даже на твоей вилле. Точнее, на моей вилле. Знаешь, тебе не обязательно оставаться здесь, если не хочешь. Можешь вернуться домой.

Кестрель плеснула масло ему на ноги и втерла его в грубую кожу.

— Нет. Мне там больше нечего делать.

Она почувствовала, что он уставился на ее макушку, на руки, растирающие его ступни.

— Арину ты тоже ноги моешь?

— Нет.

— Тогда что ты для него делаешь?

Кестрель выпрямилась. На ее руках осталось масло. Она вытерла их юбкой, хотя понимала, что Плут лишь порадуется, видя ее отвращение.

Зачем, зачем ему это?

Она повернулась к выходу.

— Мы не закончили, — остановил ее он.

— Закончили, — отрезала Кестрель, — если только ты не хочешь узнать, как хорошо отец обучил меня рукопашному бою. Я утоплю тебя в фонтане. А если не получится, закричу. Все гэррани в доме сбегутся сюда. Пусть гадают, что за человек их предводитель, раз он не устоял перед валорианкой.

Она ушла, и он ее не стал ее удерживать, но его взгляд следил за ней, пока та не скрылась за углом. Кестрель нашла кухню, где было больше всего людей, и встала у огня, слушая звон котелков и чайников. Все вокруг смотрели на нее с удивлением, но она не обращала внимания и спустя пару мгновений вся задрожала от ярости.

«Надо рассказать об этом Арину», — подумала она, но затем отмахнулась от этой мысли. Что толку говорить Арину?

Он черная шкатулка, спрятанная под гладкой плиткой. Ловушка, в которую Кестрель провалилась. Она все время ошибалась в нем.

Может, Арин догадывался, что это случится. Может, он даже не возражал.