10. Появление великой силы

История эта началась не с крика и крови, а с интеллектуального спора и запаха перегара. Тамара Сигмовна и Виталий The Boris, странный альянс сверхразума и сверхсилы, сидели в полуразрушенном ангаре, который служил им лабораторией, складом оружия и баром «У Виталика». Перед ними лежала разобранная до винтика деталь от чего-то советского и непонятного.

— Всё просто, — хрипел Виталий, вращая в мозолистых пальцах стальную штуковину. — Берёшь кувалду-матрёшку (ударная часть внутри ударной) и долбишь, пока не отскочит. Физика, блядь. Е=mc², где E — это уебок, m — масса кувалды, а c² — это «ща как вдарим».

— Твоя примитивная модель не учитывает квантовую сцепленность частиц ржавчины и остаточного напряжения в сплаве, — парировала Тамара, не отрываясь от планшета, где она моделировала стресс-тесты для вселенной. — Нужен точечный резонансный импульс, рассчитанный с точностью до планковской длины. Иначе ты сокрушишь не деталь, а пространство-время в радиусе трёх метров, и нам придётся объяснять Виктору Корнеплоду, почему у него в диване образовалась сингулярность.

Но сборка хлама была лишь разминкой. Их главная задача была грандиознее. Они хотели выделить «Чистую Силу». Не просто мускулы или энергию. А абсолют. Силу, которая одним пердежом и чирком зажигалки могла выжечь деревню дотла, оставив только пепел и чувство глубокого удовлетворения. Силу, от которой у женщин на генетическом уровне включалось желание вымыть пол, посуду и заодно Кавказский хребет. Силу, что могла заставить саму гравитацию сказать: «Ладно, братан, не надо так сильно, я и так всё держу».

Тамара копалась в древнем фолианте, написанном Виктором Корнеплодом ещё до того, как он стал овощем. Книга пахла землёй, кореньями и экзистенциальным кризисом. И там, между глав «О фотосинтезе тоски» и «Как сплести гобелен из пустоты», она нашла лазейку.

— Поняла! — воскликнула она, и её глаза засверкали, как два калькулятора, решающих уравнение Бога. — Чистая Сила — не элемент. Она — дитя. Чтобы её создать, нужны не ингредиенты, а родители. Три чистые энергии-прародителя: Харизма, Сила и Интеллект. Их синтез в момент квантового зачатия породит новую жизнь, в которой и будет концентрированный экстракт.

— То есть надо трахаться? — уточнил Виталий, наливая себе в кружку что-то мутное.

— Метафизически. Нам нужны носители.

Интеллект был с ними — это была сама Тамара. Сила — это был Виталий, его кулаки и его кружка, которая, как известно, весила как чёрная дыра в стадии гнева. Но Харизма... Где взять харизму в таком чистом, неразбавленном виде?

И тут Виталий хлопнул себя по лбу, от чего в углу ангара рухнула стеллаж с гантелями.

— Бля! Вспомнил! В баре «Грёбаный стыд» как-то подсел ко мне мужик. Не пил, не матерился. Сидел, смотрел в стакан с водой так, будто там тонет его последняя надежда, и это было чертовски сексуально. Волосы у него... блестели, как будто каждый волосок прошёл курсы актёрского мастерства. Я, как ценитель крутизны, почувствовал — в нём сила. Не моя, другая. Та, из-за которой бабы ахают, а мужики хотят стать лучше, но ленятся. Назывался... Райан Гослинг.

Оказалось, Гослинг, будучи существом загадочным, за бутылку холодного пива (которую Виталий купил, скрепя сердце, ибо пиво — это святое) согласился отдать локон своих волос. «На изучение», — сказал он своим бархатным баритоном, и Виталию на секунду стало грустно за свою кружку, ведь она так не умела говорить.

Волосы Виталий принёс Тамаре. Они лежали на столе, излучая мягкое, ненавязчивое сияние и ауру лёгкой, но непреодолимой грусти. От них пахло дорогим парфюмом, ночным Лос-Анджелесом и невысказанными диалогами.

— Пора, — констатировала Тамара.

Они вышли на пустырь. Тамара на огромном валуне, оставшемся от какого-то древнего ледника или скандала геологов, начертила мелом не просто круг, а целое многомерное уравнение, вписав в него пентаграмму из интегралов. В центр звезды она положила Локон Харизмы. Виталий встал напротив, сжимая в руках свою кружку — источник его Силы.

Тамара начала читать заклинание Корнеплода. Оно звучало не как магические слова, а как чтение вслух инструкции к шведской мебели, переведённой на санскрит, с элементами нравоучений. Воздух затрепетал. Волосы Гослинга начали светиться ярче, превращаясь из материи в сущность — в вихрь чистой, необузданной Харизмы.

Наступил черёд Виталия. Ритуал требовал отдать большую часть его Силы как семя для зачатия новой жизни. Он посмотрел на свою кружку. На танки. Вздохнул так, что с ближайших деревьев осыпалась листва.

— Ладно, блядь. Родим богатыря.

Он швырнул кружку в сторону (она упала с глухим, обиженным стуком) и приложил свои ладони-блины к холодному камню рядом с волосами. В тот же миг он почувствовал, как что-то гигантское, рокочущее и привычное вырывается из него. Не больно. Пусто. Сила, которую он копил годами, сдирая кожу на кулаках и выпивая тонны дешёвого пойла, устремилась в камень. А вместе с ней уходила и жизненная энергия.

Виталий стал стареть. Не по дням — по секундам. Морщины, как трещины на высохшей земле, поползли по его лицу. Волосы поседели и полезли. Спина согнулась. Но в его потухших глазах не было страха. Была новая, тихая ярость. Ярость от того, что он, могущественный The Boris, теперь слаб. И эта ярость была направлена на одно — на любовь. Любовь к своей кружке. Он пополз к ней, обнял её сморщенными руками и прошептал: «Терпи, малая... мы ещё повоюем...»

А камень треснул. Не с грохотом, а с звенящим звуком, похожим на первый аккорд хардкорного альбома. Из трещины повалил не дым, а концентрированная волна давления, от которой у Тамары слетели очки, а у Виталия окончательно отвалилась последняя прядь волос.

И из разлома, в облаке каменной пыли и сияющей Харизмы, поднялся ребёнок. Вернее, существо. Его кожа была цвета бетона и пепла, мускулы проступали, как тугие жгуты арматуры, ещё до первой закалки. Он не заплакал. Он сжал кулачки размером с грейпфрут, и по пустырю прошла ударная волна, снёсшая остатки забора.

Виталий The Boris, дряхлый, почти разваливающийся, посмотрел на это каменное чадо. И впервые в жизни, помимо любви к кружке, в его изношенном сердце щёлкнуло что-то ещё. Чувство ответственности. Он должен о нём позаботиться. Не потому что надо. А потому что это его Сила. Его плоть от плоти силы, зачатая с Харизмой и рождённая Интеллектом.

Он подполз к младенцу, кашлянул, и произнёс хрипло, но с непоколебимой уверенностью:

— Будешь... Иван. Иван Гигачадов. Потому что чад — это мощно. А гига — это, блядь, в тысячу раз мощнее мега. Будешь сильнее, чем я был. Будешь чистой силой в штанах.

Каменный младенец, Иван Гигачадов, повернул свою булыжную головку. Его глаза, похожие на две щели в скале, без выражения смотрели на своего создателя-отца. Он не улыбнулся. Он слегка напряг бицепс, и в радиусе пяти метров взорвались все бутылки и банки.

Тамара Сигмовна, поправляя очки, торопливо делала заметки: «Субъект «Гигачадов». День первый. Проявляет свойства чистой кинетической энергии и разрушительного обаяния на уровне природного бедствия. Требуются дальнейшие исследования. И памперсы из кевлара.»