Mein Vogel

Прим. авторов: действия экстры происходят между 6 и 7 главой ориг. Крестейр 3 "Падение Луны", можно читать как вырезанную главу. 

art by Sayuu. 

________________________________________________________________________________

— И все же встреча вышла совсем не такой душевной, как ты мне рассказывал? — тихий голос Хайнца прошелестел едва ли громче бумажных листов, которые он внимательно просматривал.

Сидя за крепким дубовым столом, Грех сортировал стопку бумаг на «необходимые» ко встрече в Севернолесье и «мусор». Масляная лампа на краю освещала все теплым светом, делая серебряные украшения на его рубашке золотистыми, а бледную кожу лица более человечной.

Алоизас поджал губы, опустил взгляд на пухлый фолиант с выгравированными золотыми символами на обложке, который он все это время сжимал в руках, и нахмурился. Он и вправду умолчал некоторые факты от Хайнца, поскольку считал, что это не имеет отношения к делу.

Ему не хотелось врать Пернатому, но передавать те ужасные слова Грейдена и настроение Кейрана Алоизасу не хотелось еще больше.

— С чего ты взял? — северянин попытался придать голосу привычной легкости, но внутри что-то предательски дрогнуло, колючим комом встав поперек горла.

Хайнц едва заметно приподнял голову, оглядел его и снова уткнулся в бумаги.

— Сплавил Хальварда спать, лишь бы он не видел тебя в таком состоянии, сидишь тише воды. Ты пришел ко мне час назад и все это время молчал.

— Серьезно? Уже час прошел?! — Алоизас едва не выронил книгу, обернувшись на стену, у которой стояли напольные часы с квадратным циферблатом.

По стеклу расползалась уродливая трещина, от чего в свете лампы все рябило, и минутная стрелка терялась в стеклянных отсветах.

— Что тебя беспокоит, птенчик? — Хайнц отложил стопку бумаг в сторону и подпер щеку кулаком.

— Не хочу об этом говорить, — Алоизас поморщился, словно у него разом заныли все зубы, положил книгу на диван и поднялся.

— А если я хорошо попрошу?

— А ты умеешь «просить»? — засмеялся северянин, подходя ближе.

— С тобой у меня открываются такие способности, которые даже не снились, — Хайнц едва не лег грудью на стол, заговорщически наклоняясь вперед.

Алоизас сдержал порыв протянуть руку и потрепать его за щеку, как непутевую птицу.

«Боюсь, если так сделаю, то окажусь мало того, что с дыркой в животе, так еще и без руки».

Как бы благосклонно Хайнц не относился к Алоизасу, он оставался Грехом, и Создатель знает, что в его птичьей голове творилось. Даже если это изломанное существо и могло к кому-то испытывать симпатию, вряд ли эта способность осталась не растертой в пыль после стольких лет на стороне Ордо Юниус.

От этой мысли стало горько и тоскливо, но Алоизас гнал это от себя, как надоевшую мошкарню. Он Мастер, и он здесь, чтобы выгадать из их контракта максимум, а потом с гордостью покинуть бренный мир. Как бы сильно его не тянуло к этому существу, подобное было неправильно, с какой стороны ни посмотри.

Они оба были мужчины. Алоизас — Мастер, а Хайнц — Грех, еще и самый отбитый на голову из всех. Что вообще между может быть?

— Опять витаешь в облаках, mein Vogel(1),— голос Хайнца раздался совсем близко.

Погруженный в собственные мысли, Алоизас не заметил, как обошел стол и застыл прямо над продолжающим сидеть в кресле Хайнцем.

— Ты знаешь язык Гелид-Монте?

— За столько лет чего только не выучишь.

— Точно, да, — Алоизас едва не шлепнул себя по лбу.

Нашел чему удивляться. Было бы странно, если существо, прожившее не один век в Крестейре и посвятившее себя не только науке, но и всестороннему изучению мира, не знало бы и других языков.

— Садись, в ногах правды нет, — Хайнц нетерпеливо похлопал по столешнице ладонью и сдвинул бумаги на другой край.

— Прямо на стол? — Алоизас приподнял брови и провел пальцем по деревянной поверхности, слегка наклонившись навстречу Греху.

Золотистые глаза сверкнули в полумраке, зрачки дернулись и вытянулись, а затем лицо Хайнца снова стало спокойным. В уголках губ мелькнула хитрая ухмылка, но исчезла так быстро, что северянину померещилось, будто это игра полутьмы.

— Прямо на стол. Расскажешь мне, что тебя заставило так продолжительно молчать и трагично вздыхать.

— Verdammt(2), как будто сам не знаешь, что тебя там не ждут с распростертыми объятиями, — проворчал Алоизас, усаживаясь на стол.

— Ничего удивительного.

— У Монтгомери в твою сторону столько агрессии, что готов сразу же изгнать.

— А будет что-то новое?

— Они...— Алоизасу стало физически плохо лишь от одного воспоминания о том, что ему сказал Грейден.

Он медленно закрыл рот, нахмурился и отвел взгляд, принявшись рассматривать складки на шторах.

Хайнц зашуршал, очевидно, поудобнее усаживаясь в кресле, затем уперся локтем в столешницу и продвинулся настолько близко, что сквозь тонкую ткань рубашки Алоизас ощутил горячий выдох. Он чувствовал правым бедром и боком тепло от того, как близко сейчас находился Грех, и это еще сильнее путало мысли.

— Алоизас, птенчик мой, я еду в Севернолесье не для того, чтобы со всеми подружиться.

— Грей сказал, что у них есть способ освободить меня от контракта. Угадай, как, — Алоизас закинул ногу на ногу и скрестил руки.

— Убить меня?

— Именно.

— И ты поэтому так расстроился? — Хайнц едва сдержал смех.

Его ладонь неожиданно легла на колено северянина, прошлась выше по бедру, затем вернулась обратно и так и осталась. Алоизасу этот жест показался таким естественным, что он даже не сразу осознал его, а когда заметил тонкие, бледные пальцы в перстнях на своей ноге, то ощутил поднимающийся к лицу жар.

— Я не расстроился, — получилось не так дерзко, как хотелось Алоизасу.

Он прикипел взглядом к пальцам Хайнца, продолжающим собственнически проминать его ногу. Ему бы надо отодрать эти птичьи лапы от себя, вернуть между ними рухнувшую стену, но сил на это не было, и желания, признаться, тоже.

— И поэтому ты такой загруженный сидел весь вечер? — голос Хайнца стал ниже на пару тонов.

— Возможно.

— Давай ты не будешь жалеть меня, птенчик? И упускать свой шанс...

— Шанс на что? — Алоизас резко поднял голову и встретился с хищным, птичьим взглядом перед собой.

Нога под пальцами Хайнца горела и зудела, стало враз нечем дышать, как будто легкие скукожились от того жара, что скручивался внутри. Алоизас задышал ровно, но его тело реагировало совершенно иначе и не слушало разум.

Его так отчаянно тянуло к Хайнцу все это время, что эта близость становилась пыткой.

— Шанс спастись и не быть сожранным мною, — Хайнц приблизился еще.

Между их лицами оставались жалкие сантиметры, и Алоизас дышал теперь так часто и отрывисто, будто перед этим пробежал несколько кругов вокруг особняка. В золотых глазах Хайнца плясали отсветы от лампы и в этой полутьме, со своей привычной, томной улыбкой он казался самим искусителем.

— А что, если я хочу быть сожранным? — Алоизас накрыл его ладонь, лежащую на собственном бедре, и склонился к нему.

Он чувствовал запах розового масла и пергамента от Хайнца. Хотелось зарыться пальцами в растрепанные черные кудри, сжать так, чтобы диадема слетела прочь и уткнуться носом в шею.

Грей как-то упоминал, что Фергус совершенно ничем не пахнет. Очень хотелось узнать, относится ли это ко всем Грехам, везде ли они такие теплые и человечные, и насколько плотские, людские удовольствия вообще им интересны.

— Тогда проглочу и косточек не оставлю, — шепот Хайнца показался оглушающим в наступившей тишине.

Алоизас проглотил вязкую слюну.

Сантиметры между ними сгорали так же быстро, как вспыхивали символы под ловкой дланью Мастеров. Они дышали одним воздухом, смотрели друг другу в глаза, и все же не могли преодолеть невидимый барьер.

Алоизас понимал, к чему все идет, если он снова не возьмет себя под контроль. Притяжение между ним и этим безумным Грехом достигло той точки, когда остается либо затянуть узел крепче, либо позволить ему разорваться и подставить руки, ловя удовольствие горстями. Алоизас не находил ни единой причины отказываться от того, что ему предлагали.

Хайнц застыл перед ним в ожидании, едва ощутимо сжимая пальцами бедро. Его губы призывающе приоткрылись, зрачки стали совсем тонкими. Будь у него сейчас крылья, то он наверняка подергивал бы перьями в нетерпении, и все же Грех ждал первого шага от человека напротив.

Как будто давал Алоизасу последний шанс обрести спасение перед этой лавиной.

— Ну, тогда глотай, — последний слог затерялся между их губами.

Алоизас подался вперед первым, стирая последние ветхие границы между ними и поддаваясь этому безумию.

Хайнц впился в его губы в ответ с такой отдачей, словно ждал этого несколько столетий. Алоизас успел поймать ртом его влажное, жаркое дыхание, смял тонкие, невероятно красивые губы Греха своими и едва не застонал от удовольствия.

Это как получить самый желанный в мире подарок на день рождения, как достичь цели, к которой ты шел через невыносимо долгий и сложный путь, как испить холодной воды в жаркий, летний день, как...

Тихий стон Хайнца выбил из-под Алоизаса почву, и если бы он стоял, то рухнул бы тотчас. Влажный, горячий язык Греха скользнул по приоткрытым в частом дыхании губам и сразу же проник глубже в рот, его рука переместилась по бедру северянина ниже, тонкие и невозможно длинные пальцы зацепились под коленом, дергая на себя и заставляя буквально соскользнуть со столешницы. Алоизас неуклюже приземлился прямо на колени Хайнца, но крепкие руки не дали ему ни завалиться назад, ни скатиться ниже, обхватывая и притягивая еще ближе, теснее и жарче.

Когда-то давно, еще во время обучения, Алоизас подслушивал разговоры других Мастеров в таверне после заданий. Тогда он впервые узнал о настоящих Грехах и о том, что они способны играть с человеческими эмоциями, выворачивая их так, как им нужно.

Слово за слово, кто-то, особенно глумливый, отпустил пошлую шутку о том, как это могло бы пригодиться в постели, будь Грехи склонны соблазнять людей не только как добычу. И именно за эту мысль Алоизас тогда зацепился.

Это было после первой встречи с Хайнцем и примерять такую пошлость на опасного, но тем не менее, красивого Греха казалось парню чем-то постыдным и одновременно привлекательным.

Сейчас, едва успевая отвечать на поцелуй, Алоизас неожиданно вспомнил об этом. Мысли метались в голове с невероятной скоростью, не давая ни проанализировать, ни остановиться хотя бы на секунду. Они целовались так, словно были возлюбленными, разлученными на целую вечность и наконец-то встретившихся вновь. Алоизас честно ожидал того, что Хайнц будет гораздо грубее, но руки Греха скользили по его спине с жадностью и осторожностью, словно он нащупывал, где заканчиваются границы дозволенного.

Как будто, если бы Алоизас сказал нет, то он бы остановился.

От одной этой мысли жар усилился, скручивая внутренности в тугой узел, что не получится распутать, как ни пытайся. Алоизас шумно выдохнул через нос, едва успев глотнуть воздуха, и зарылся руками в тяжелые, шелковистые кудри Хайнца, сжимая и оттягивая их так, как ему давно хотелось. Хайнц издал сдавленный стон в его губы, и диадема со звоном скатилась на пол, сверкнув серебряными гранями.

Грех неожиданно крупно вздрогнул, отстранился от Алоизаса и обхватил ладонями его лицо, отгладив большими пальцами скулы.

— У тебя есть минута, птенчик, чтобы убраться из этого кабинета... — голос Хайнца был низким, клокочущим из вздымающейся в сбитом дыхании груди.

Алоизас слышал, как гулко билось его мощное сердце в клетке ребер.

— А если я не хочу? — с вызовом прошептал северянин, сжав в пальцах тяжелые пряди.

— Тогда я тебя уже не отпущу.

Алоизас на это лишь усмехнулся, невольно прикусив нижнюю губу в предвкушении. В глазах Хайнца полыхнуло, он снова огладил пальцами скулы северянина, а затем его руки медленно сползли вниз, вдоль шеи, плеч на спину. Хайнц подался ближе, вжимаясь телом в Алоизаса, и тот невольно стиснул ногами его бедра, когда услышал за спиной металлический стук.

Хайнц снимал с пальцев кольца.

Одно осознание этого заставило сердце Алоизаса подскочить к самому горлу. Он чувствовал, как в штанах стало тесно и неудобно, как горячее и жгучее удовольствие скапливается внизу живота и отдает болезненной слабостью в ноги и руки, а голова делается непомерно тяжелой.

Хайнц вернул ладони на спину Алоизаса едва последнее кольцо стукнулось о столешницу. Его пальцы с нажимом провели под нижними ребрами, обхватили талию и спустились вниз, нащупывая через ткань одежды тазовые косточки. Алоизас тяжело выдохнул, подаваясь бедрами навстречу его рукам, и прогнулся в пояснице не в силах сдерживать в себе волну возбуждения.

Хайнц прижался щекой к его шее, чуть повернул голову, и Алоизас почувствовал кожей влажные горячие губы. Острые клыки слегка царапнули, а затем к пульсирующей жилке за ухом прижался длинный язык Греха, проходясь до самой линии роста волос. Алоизас застонал, запрокидывая голову, и его тут же снесло крепким телом Хайнца прямо на стол.

Он успел только услышать, как с грохотом полетели на пол бумаги, чернильница, стакан с перьями и все снятые перстни, а затем на горле сомкнулись жадные губы, и комната вокруг перестала существовать.

Руки Хайнца развели его колени, бедра притерлись вплотную к его, дав почувствовать, что не у одного Алоизаса трещали брюки.

Северянин жадно вцепился в его спину, сжал в горсти ткань рубашки, а затем нетерпеливо потянулся к пуговицам, моля Создателя о терпении, чтобы не разорвать эту мешающую одежду в клочья. Хайнц издал тихий смешок прямо в шею, не прекращая покрывать кожу горячими поцелуями, и его руки дернули ткань рубашки Алоизаса, вытягивая ее из штанов.

Лицо горело, полыхали тем же пламенем щеки, и этот жар спускался на шею и плечи, где жадно впивался губами Хайнц. Алоизас путался негнущимися от возбуждения пальцами в пуговицах, и горсть амулетов и бус на шее Пернатого нисколько не облегчала его участи, стукаясь о грудь и холодя металлом.

— Mist(3), как же много на тебе понавешано, — выдохнул Алоизас.

— Твое слово, птенчик, и я все сниму, — со смешком отозвался Хайнц, отстраняясь, чтобы распахнуть рубашку на северянине.

Он сделал это с таким наслаждением и осторожностью, будто распаковывал дорогой и желанный подарок. У Алоизаса кровь застучала в висках с удвоенной силой, во рту пересохло, а низ живота скрутило настолько, что он готов был просто плюнуть на всю одежду и притереться к бедрам Хайнца вот так, сквозь ткань.

— Раздевайся, — едва слышно прошептал Алоизас, вперившись взглядом в его лицо.

Он не знал, как именно выглядел сейчас в глазах Хайнца: растрепанный, зацелованный, в спущенной с плеч рубашке и распластанный на столе, но судя по тому, каким голодом полнился его взгляд, Грех был в восторге. Настолько, что одним движением подцепил весь пучок амулетов и сорвал с шеи, выбрасывая прочь, а потом расстегнул до конца рубашку и сбросил на пол.

До Алоизаса грохот бусин и цепей донесся словно сквозь вату. Наспех скинув мешающуюся одежду, он протянул руки и коснулся бледной груди Хайнца, медленно проводя вверх к плечам. Кожа светлая, без единого волоска и родинки, словно чистый фарфор. Со стороны казалось, что на ощупь он должен быть твердым и ледяным, словно мраморная статуя с идеально обрисованными мышцами груди, поджарым животом и выпирающими тазовыми косточками над ремнем брюк. В действительности Грех оказался горячим, мягким и удивительно человечным.

На лице Хайнца показалась кривая усмешка, однако Алоизас не дал ему ничего сказать, захватывая в плен рук и притираясь носом и губами к шее над ключицами. Пахло сухим пергаментом и розовым маслом с той самой горчинкой, что почувствовал Алоизас в ту ночь, когда поднимал раненого Греха.

Зубы невольно сомкнулись на разгоряченной коже, срывая с губ Хайнца судорожный вздох.

Алоизас не понимал, что с ним творится рядом с этим Грехом, но он не мог и не хотел прекращать все это. Даже если это между ними лишь на одну ночь, даже если потом они будут делать вид, что ничего не было, он хотел Пернатого настолько, что не было сил противиться этому. Безумно хотелось, чтобы желание Хайнца было взаимным, но тот слишком хорошо и умело скрывался за маской лжи.

Алоизас никогда не испытывал ничего подобного.

В движениях Хайнца не было грубости и механичности, с которой он обычно двигался на людях. Его пальцы дрожали, ладони опаляли жаром, дергая ремень на брюках. Он дышал так загнанно, словно ему не хватило сил угнаться за бешено стучащим сердцем — Алоизас так тесно прижимался к нему, что слышал это сквозь грудную клетку.

Они целовались долго, глубоко и влажно, практически не прерываясь даже чтобы глотнуть воздуха.

Когда пальцы Хайнца скользнули под плотную ткань брюк и огладили возбуждение Алоизаса через белье, тот несдержанно застонал. Грех с шипением выдохнул сквозь зубы. Будто это его трогали сейчас так несдержанно и нагло.

Алоизас усмехнулся, елозя губами по зацелованной шее, и решительно дернул пуговицы на ширинке Хайнца, сразу же пробираясь под белье.

Член у Хайнца был совершенно человеческим, горячим и пульсирующим, стоило сжать пальцы сильнее. Ладонь постепенно стала влажной от предэякулята, отчего скользить вверх и вниз стало гораздо удобнее и проще. Алоизас не знал, чего ожидал увидеть в штанах Хайнца, но ему определено нравилось. Так же сильно, как и реакция Греха на каждое сжатие и движение ладони.

Хайнц мстительно сжал пальцы на члене Алоизаса сильнее, вырывая из горла северянина невнятный скулеж, огладил большим пальцем головку и прошелся вверх и вниз, второй ладонью пробираясь с другой стороны к ягодицам. Он медленно, мучительно медленно, провел языком по приоткрытым в частом дыхании губам Алоизаса, дразнясь ушел от поцелуя, а затем прижался лбом ко лбу и выдохнул.

— Клянусь всеми Братьями, я бы прямо сейчас разложил тебя на этом столе, как полагается, птенчик... но завтра у нас встреча с твоими товарищами, — Хайнц подавился дыханием, почувствовав движение руки Алоизаса. — Будет не очень удобно сидеть.

— Надо же... — Алоизас прервался на короткий стон, закрыл глаза и перевел дыхание. — Вы такой заботливый, господин Грех...

Северянин повел плечом и посмотрел прямо в глаза Хайнца. Зрачки того расширились так, что затопили чернотой всю золотистую радужку, а затем он стремительно подался вперед и придавил Алоизаса к столешнице всем своим весом.

Мастер почувствовал, как его подтащили к краю, как руки Хайнца сжались на мгновение на его бедрах и ягодицах, а затем он обхватил пальцами сразу оба члена, притирая их друг к другу и двинул рукой.

Алоизас застонал, стискивая коленями бедра Хайнца и подаваясь навстречу. Горячие губы Греха сомкнулись на его шее, обхватили кадык и скользнули ниже по шее к ключицам. Движения руки были хаотичные, практически без четкого ритма, но это было именно то, что было нужно Алоизасу.

Прокручивая в голове сказанное Хайнцем, он распалялся еще больше, не сдерживая голос, и двигал бедрами навстречу, создавая имитацию фрикций.

Пусть Хайнц подумает, что он теряет, и может быть они вернутся в эту плоскость снова.

Алоизас зарылся одной рукой в волосы Хайнца, стискивая тяжелые кудри до сорванного стона, второй схватился за твердое плечо в попытке удержаться «здесь и сейчас». Стол начал поскрипывать, проезжая ножками по паркету, но Хайнц и не думал останавливаться, доводя их обоих до горячительного безумия, до сорванных голосов и сбитого дыхания.

Они снова сцепились в жадном поцелуе и от частных вздохов язык Греха стал прохладным, задевая острым кончиком по ребристому небу. Алоизас закатил глаза, чувствуя грань, от которой колени становились ватными, а поясница и бедра скручивало негой. Он стискивал Хайнца в объятиях изо всех сил и все рано ему казалось, что этого мало.

Ладонь Хайнца двигалась беспощадно, пальцы сжимались все теснее, ритм сбился окончательно. Внутри все скручивалось, и скручивалось, и скручивалось, чтобы в последний момент лопнуть под веками мириадами звезд и рассыпаться горячим и мокрым там, между ног, в паху, внутри живота и в бедрах. По коленям прошла судорога, пальцы на ногах поджались и Алоизас длинно простонал прямо в распахнутые губы Хайнца, ловя его исступленное дыхание.

Алоизас обессилено разжал руки и опустился на столешницу, закрывая глаза. Хайнц не отстранился. Его ладонь все еще сжималась, движение не прерывалось, лишь стало медленнее, вывереннее, будто он доводил до конца что-то свое.

Только спустя несколько мгновений его пальцы наконец ослабли. Хайнц тихо выдохнул, почти беззвучно, коснувшись лбом его плеча, и лишь тогда отстранился, оставляя после себя ощутимую, холодеющую пустоту.

Алоизас открыл глаза и встретился взглядом с лукавым прищуром. Хайнц вальяжно повис локтями на его согнутых коленях, и нагло рассматривал его, всего растрепанного, взмокшего, с перепачканным животом и брюками.

— Я надеюсь, мы с тобой еще обсудим этот инцидент завтра после встречи, птенчик. В более интимной обстановке, — его голос охрип, искусанные губы припухли и покраснели, а всегда уложенные волосы превратились в настоящее воронье гнездо.

И даже такой замятый, зацелованный (Алоизас испытал гордость, что это сделал он) Хайнц смотрелся сногсшибательно.

— Конечно. Вопиющий инцидент. Требует более досконального обсуждения, — Алоизас вернул Греху такую же лукавую усмешку.

Глаза Хайнца снова ярко полыхнули.

1.Моя птичка.

2.Да чтоб тебя.

3.Бес тебя дери.