глава 18

Увы поцелуя не будет.

Потому что нельзя. Потому что сейчас – это не облегчение. Это откат. Это последняя сигарета перед завязкой, последний шаг к обрыву.Оба это понимали. И именно это делало момент таким невыносимым.Он и без того сводил с ума, разъедал изнутри, пульсировал в висках.А если поддаться – дальше только хуже. После этого есть шанс чёкнуться окончательно.

– Ты часто так – молча вваливаешься в чужую жизнь? – спросила она, обрабатывая последнюю ссадину.– Только если очень тянет.– Тянет, значит?– Ты же знаешь.– Нет. Я вообще-то стараюсь тебя не понимать. Меньше головной боли.

– Плохо получается.Он усмехнулся. Та самая фирменная ухмылка. Ленивая, уверенная, абсолютно разрушительная. После которой каждая начинает выжимать трусы.

– Ты злишься? — спросил он после паузы.– На что?– На меня. На всё это. Что пришлось меня тащить. Что я... снова вот так.– Я злюсь, что ты думаешь, будто это в порядке вещей.Он кивнул. Медленно. Почти с сожалением.– Привычка.– Отвратительная.– Я весь такой.

– А ещё ты невыносимый, – она наконец заговорила тоном, от которого обычно у людей руки сами по себе складываются на груди. – Самовлюблённый. Нарцисс до мозга костей. Уверенный, что весь мир обязан тебе аплодировать, просто потому что ты появился.

Он криво усмехнулся, но не перебивал.

– Упрямый, как осёл. Постоянно влезаешь туда, куда не просят, портишь всё, к чему прикасаешься. И всё время делаешь вид, что тебе всё пофиг, хотя на самом деле дохнешь изнутри, и, видимо, хочешь, чтобы все дохли рядом.

– Что-то ещё? — спокойно спросил он, смотря ей прямо в глаза.

– Ещё? Ты не слушаешь. Не слышишь. Не умеешь попросить о помощи, зато умеешь лезть к другим со своими тараканами. А потом удивляешься, что все от тебя устали.

Он опустил глаза. На секунду.– Всё?

– Нет. – Она прижала пластырь чуть сильнее, чем надо, так что он поморщился. – Ты ещё трус. Потому что легче ввалиться в чужую жизнь с разбитым лицом, чем просто честно сказать, что тебе плохо. Проще упасть – чтобы тебя подняли, чем попросить, чтобы остались рядом.

Он молча смотрел на её лицо, которое вдруг стало слишком близко. Не отодвинулся. Не огрызнулся. Просто смотрел.

– Прекращяй уже – тихо сказал он. – А то сейчас точно поцелую.

Она замерла. Пальцы на его щеке перестали двигаться.

– Даже не думай.–Уже поздно, – он снова улыбнулся.  – После такого монолога ты думаешь, мне не захотелось доказать тебе обратное?– Ты сволочь, – выдохнула она.– С этим не спорю.

Света в комнате почти нет. Только уличные фонари бьют сквозь жалюзи полосами – через её лицо, через его скулу, через дрожащие пальцы, всё ещё сжимающие ватку. Линия его губ – разбитая, но упрямая. Линия её взгляда – настороженная, но колеблющаяся. . Её колени по бокам от его бёдер, и этот крошечный зазор между ними – уже не расстояние, это – напряжение. Чистое, как ток в оголённом проводе.Глеб чуть подался ближе. Медленно, как будто давая ей время оттолкнуть. Не оттолкнула.Только зрачки расширились, а дыхание стало неглубоким. Он смотрел на её губы, а она – в никуда Лишь бы не в глаза. Лишь бы не видеть, как это желание отразилось в них.Губы едва не коснулись.

Ну было же сказано, поцелуя не будет.

Щёлк.Тихо. Едва слышно, но достаточно, чтобы у обоих сердца подпрыгнули.Ручка двери поворачивается. Медленно, с тем самым скрипом, который всегда появляется не вовремя, – как в плохих фильмах ужасов. Глеб резко выпрямился, будто его ударило током. Ангелина замерла, как будто дыхание стало преступлением. Глаза распахнулись, тело напряглось. Она почувствовала, как кровь ударила в уши.

Скрипнули петли входной двери.– Ангелина, мы дома! – раздалось из коридора. Голос матери – живой, спокойный. Не подозревающий. Пока что.Ангелина резко обернулась к нему, шипя:– Лезь в окно.Глеб посмотрел на неё, как на душевно больную.– Что?– Не тупи, идиот. Лезь. В. Окно.– А если я ногу сломаю?! – прошипел он, явно не ожидая такого поворота.– То есть лучше, если это сделает мой папа?! – злобно, быстро. – Или ты хочешь, чтоб он застал нас вот так? – Она кивнула на их подозрительную позу: аптечка, он с растрёпанными волосами, она сидит на подоконнике, щеки раскраснелись. Да, выглядело... плохо.– Угрозы, оскорбления… – пробормотал он, уже хватаясь за ручку окна.– Давай подождём, и к диалогу присоединятся мои родители! — прошипела она сквозь зубы.

Он фыркнул. Но выбрал избежать этой встречи. Конечно.Глеб, как ни странно, двигался быстро. Выскочил на улицу, мягко приземлился – кот, а не человек. Только обернулся на секунду, уже с улицы, и снова ухмыльнулся, в своей дурацкой, победоносной манере.

Ангелина поспешно захлопнула окно. А потом – выдохнула. И только тогда заметила, как сильно трясутся её руки.

Сердце колотилось так, что казалось, родители услышат его раньше, чем её шаги. Быстро закинула флакон перекиси обратно в коробку, скомкала использованные ватные диски и сунула в мусорку. Волосы поправила машинально – главное, чтобы лицо не выдало.

Родители возились на кухне, болтали между собой. Мать что-то говорила про Ангелину, отец смеялся. Спокойный, обычный вечер. И тут – щелчок в голове.

Обувь.

Ангелина замерла на полпути до кухни.Медленно обернулась.Он разулся, когда зашёл. Конечно разулся – он же не варвар. Только вот вылез-то он через окно.

– Дочь – позвала мать с кухни. –Ты чего там?

– Секунду! – выдала она, а сама уже в панике оглядывалась, как замести следы.Потом шагнула к обуви, схватила и, стараясь не грохнуть, метнулась обратно в комнату, как агент ЦРУ на спецзадании.Медленно прошла в свою комнату и положила обувь в шкаф — так, чтобы не мешалась и не бросалась в глаза.Вернувшись в коридор, она тихо направилась в кухню, где родители всё ещё разговаривали, не подозревая ни о чём. Ангелина глубоко вздохнула и попыталась вернуть себе привычное спокойствие.

Ей вдруг стало смешно – представить, как он выполз из окна в одних тапочках казалось настолько абсурдным, что на губах невольно появилась улыбка. Это было настолько по-нему – чуть сумасшедше, немного неуклюже и абсолютно безрассудно. Она тихо хихикнула про себя, пытаясь удержать улыбку, чтобы родители не заметили.