глава 16

Ночь была беспокойной. Не с кошмарами – хуже. Слишком реальной. Сон приходил урывками, неровными, как дыхание в панике. Она то вскакивала, будто от грохота, которого не было, то лежала с открытыми глазами, не в силах понять, прошло ли пять минут или три часа. Потолок давил. Тишина звенела. А за закрытыми веками  только его лицо, голос, прикосновения, от которых хотелось одновременно и бежать, и вернуться.

Грудную клетку сдавило, как будто кто-то изнутри сжал сердце в кулак.Воздух стал густым, вязким – дышать в нём было так же сложно, как и думать. Мысли кружили, как мухи над падалью, и каждая новая – тяжелее предыдущей.Ангелина вышла на веранду, прищурившись от тусклого света.Где-то вдалеке просыпался город: вялые звуки машин, лай собаки, первые сигналы чужой суеты. Конец ноября. Холод лез под кожу с наглостью человека, которому всё дозволено. Мурашки по телу – не от ветра, от воспоминаний. От того балкона. От его рук. От жара, который обжигал не только кожу, но и мозг.

Перестав сопротивляться она позволила мыслям потечь туда, где уже нельзя было отличить память от желания.

И тут – звонок. Резкий, как выстрел. Телефон завибрировал, экран осветился. Имя брата. Ангелина застыла. Просто смотрела. Как будто если не нажмёт, ничего не произойдёт. Но внутри уже разливалось это мерзкое, липкое чувство: он не просто так звонит.

– Привет, ты чего так рано?.. – Ты собираешься куда-то идти? – Ну здрасте, не привет ни здасте. Его голос был непривычно ровным. Не вялым, не раздражённым, не заботливо-снисходительным. Строгим. Сухим. Как у отца.– Сейчас семь утра. Куда, по-твоему, я должна собраться? У меня школа.

Пауза. Слишком долгая. Она даже посмотрела на экран — не повесил ли трубку. Нет, просто молчал.

– Ладно, понял. Давай.– Подожди, что это было? Что за бред?– Ничего, просто... оставайся дома сегодня. До вечера.

Гудок. Он уже положил трубку.Ангелина смотрела на экран, пытаясь понять, что только что произошло. Его слова звучали как приказ, но без объяснений. И это чувство тревоги… словно в воздухе висела какая-то опасность, о которой ей ещё не сказали.

Брат никогда не говорил просто так. И если просил остаться – значит, что-то знал. Не забота, не паника. Холодный расчёт ради того, чтобы никто не путался под ногами. Его "оставайся дома" звучало как: "не суйся". А значит, сто процентов стоит сунуться.Она бросила телефон на кровать. Плохое предчувствие будто вцепилось когтями в позвоночник. Но именно это её и взбодрило.

Школа встретила равнодушно. Те же стены, те же лица, те же бесконечные "а ты сделала домашку?". Всё вокруг было как всегда – и именно это немного успокаивало.Словно мир решил на время притвориться нормальным.

Ангелина сидела за партой, крутила ручку в пальцах и ловила себя на мысли, что ничего не слышит. Ни объяснений учителя, ни голосов вокруг – только внутреннее эхо. Утренний разговор с братом не выходил из головы. Он что-то скрывал. Это было очевидно. А её интуиция, как старая сигнализация, пищала на одном и том же месте.

Несколько уроков она всё же высидела. Даже сделала вид, что участвует. Но ближе к полудню поняла – сидеть бесполезно. Что-то назревает. И она не выдержит, если останется здесь ещё на час.Пара фраз учителю, натянутая вежливость – и свобода.На улице холод уже не кусал – скорее пробирался в кости медленно, как яд. Она шла по знакомой дороге домой, вдыхая воздух, будто он мог прочистить мысли. Люди спешили мимо, машины проносились, город жил. И в этом шуме вдруг – крики.

Резкие, сорваннын. Не просто шум.  Знакомый голос. Не один.

Шаг в сторону – и сердце глухо стукнуло в грудной клетке. Переулок, старая тропа за гаражами. Заброшка, об которую местные ломают ноги уже десять лет. Там никого не должно быть. Тем более – никого настолько знакомого.

Она шла быстрее, сердце билось так громко, что казалось, весь город слышит этот стук. Голоса становились всё отчётливей – знакомые, но искажённые злостью, болью. Ангелина старалась поверить, что это просто ссора – но внутри уже знала, что всё иначе.

Сырость заброшки пахла гнилью и чужими тайнами. Воздух сырой, будто вековая тишина только что сдохла, и теперь из её разлагающегося тела вылазили звуки – крики, удары, голос, рвущийся сквозь бетон.Ангелина шла, будто на ощупь, хотя и видела всё – каждый скол краски, каждый след от обуви на грязном полу. Стена отбрасывала дрожащие тени, как если бы само здание пыталось её удержать.

– Я сказал тебе держаться от неё подальше! Ты вообще понимаешь, во что её втянул? – рявкнул знакомый голос. Резко, с хрипотцой.

Она шагнула вперёд и застыла на месте. Как будто вляпалась в свежий цемент. Глаза выхватывали куски картины – по очереди, по частям, как плохой монтаж.Серый свет через треснувшие стёкла. Пыль в воздухе – будто дым после выстрела.Глеб стоял, будто только что вышел из ада. Кровь под носом, скула пульсирует под синяком, губа разбита. Глаза – два обрыва. А в них злость, горячая, как асфальт в июле. Серафим перед ним – как стена. Без эмоций, только жёсткость. В нём не было брата – только судья, палач, пёс на цепи. Крики уже стихли, но напряжение в воздухе только усилилось – как перед землетрясением.

– А ты кто, папочка? Или решили семейным советом за ней приглядывать?– Я её брат. Мне не надо знать всё до слова, чтобы понять: она начала гнить изнутри именно после того, как ты нарисовался.– Серьёзно? Может, ты просто не видел, какая она была до этого. Может, ты – тот, кто проснулся слишком поздно?– Не начинай. У меня есть свои догадки. Саша тоже говорила, что с ней что-то не так. И в каждой грёбаной истории, как ни крути – ты.– Да потому что она ко мне тянется, понял? Её выбор. Не твой. Не Сашин. Не семейный блять.– Она сломалась, пока ты "давал ей выбор" Ты понятия не имеешь, что значит заботиться о человеке.

– Заботиться, говоришь?.. Ага. Как ты – на расстоянии, по звонку раз в полгода, с умным ебалом и братской чуйкой? Не смеши меня. Ты уже опоздал на спектакль, в который сам никогда не играл. А теперь пришёл – с билетиком, с требованием: "Покажите мне виновного". На. Я. Вот он. Что дальше? Ты хотел правду?! – прорычал он, наваливаясь. – Я – её дно. Я – её выбор. Я – тот, от кого она не уйдёт, как бы ты ни бесился, понял?!

Ответа не было – только новый удар, потом ещё один, потом встречный. Воздух наполнился хрипами, матами, шумом ботинок по бетону.Кулаки встретились с телом, стены отозвались глухим эхомОни катились по полу, как псы. Плевались друг на друга, рычали, били до хруста.Сим выругался сквозь зубы, вцепился в ворот Глеба, швырнул того на пол, навалился сверху.