Пролог. Ясмин Гюнеш

«И среди Его знамений - то, что Он создал для вас жен из вас самих, чтобы вы находили в них успокоение, и установил между вами любовь и милосердие. Поистине, в этом - знамения для людей размышляющих» (30:21).

Этот аят попался мне в Инстаграме — застрял среди бесконечной ленты чужих завтраков и смешных котиков. Я пробежалась по нему глазами. Потом ещё раз. И ещё. А потом поймала себя на том, что сижу и глупо улыбаюсь, глядя в экран.

Валлахи, я так хочу замуж. За доброго, надёжного человека, с которым мы вместе будем строить семью, вместе расти духовно, вместе смеяться над глупостями и поддерживать друг друга в трудностях. И, конечно, в моих мечтах мы уезжаем в Стамбул. Потому что Стамбул — это дом. Это воздух, которым я хочу дышать.

А насчёт национальности... Я почему-то всегда представляла рядом с собой турка. Может, потому что выросла в турецкой семье и подсознательно искала что-то родное, привычное, пахнущее долмой и черноморским чаем. Хотя, может, Аллах приготовил для меня кого-то, о ком я даже не догадываюсь.

В конце концов, какая разница — турок, араб, американец, — если он ведёт тебя в Рай?

Да, мне восемнадцать. Да, я хочу замуж. Имею право, между прочим.

Но пока я не замужем — хорошо бы не сидеть сложа руки. У меня есть ещё одна мечта, и она тоже тянет меня в Стамбул.

Я хочу стать дизайнером одежды. Не просто дизайнером — создать бренд для покрытых девушек. Чтобы хиджаб был не «ограничением», а стилем. Чтобы девочки, как я, не искали часами что-то приличное в обычных магазинах, а просто заходили — и видели: вот оно, красивое, закрытое, для них.

В Стамбуле это нужно многим. Здесь, в Штатах, спрос тоже есть — но маленький, не сравнить. А мне хочется туда, где моя одежда будет по-настоящему востребована. Где я буду не «странной девочкой в платке с непонятными эскизами», а своим человеком. На своём месте.

Поэтому план простой: четыре года колледжа здесь — а потом домой. В Турцию. Поступать в университет и строить то, о чём мечтаю. Ин шаа Аллах.

Если не выйду замуж раньше, конечно.

Но пока что я здесь. В Гринвилле. Два года назад папе предложили хорошую работу в Штатах — и нам пришлось переехать. К моему большому сожалению.

***

Я шла по знакомой улице, как вдруг телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось: «Лейла». Я вздохнула и взяла трубку.

— Где тебя носит?! Мы же договаривались ровно в семь! — раздражённый голос подруги ударил в ухо.

— Уже иду. Ради Аллаха, хватит мне писать каждые две минуты, я всё вижу, — я поправила на ходу светло-бежевый платок, который так и норовил соскользнуть с плеча.

— А мне так не кажется. Чтобы через пять минут была здесь. Я не собираюсь мёрзнуть целую вечность.

Я закатила глаза — жест абсолютно бесполезный, потому что она всё равно его не видела, — и сбросила звонок.

Я как раз проходила мимо мечети.

Она стояла на углу нашей улицы — не слишком большая, не слишком помпезная, но уютная. С витражными окнами и тонким минаретом, который по вечерам подсвечивался мягким светом. Мы переехали в Гринвилл, штат Южная Каролина, два года назад. Городок был маленький, тихий, и мечеть в нашем районе оказалась настоящим подарком. Но даже она не могла заглушить во мне тоску по Стамбулу. Здесь я всё равно чувствовала себя чужой.

В Гринвилле хватало тех, кто не любил ислам. Школа была худшим местом — настоящий рассадник подростков-исламофобов, которые считали своим долгом напомнить мне, что я «не такая». Как же я радовалась, когда выпустилась. Думала: в колледже будет иначе. Взрослые люди, другое окружение...

Наивная.

В колледже буллинг просто стал изощрённее. Взгляды исподтишка. Шепот за спиной. Шутки, которые вроде бы и не про меня, но все оборачиваются. И всё это — из-за платка. Кусочка ткани на голове, который по какой-то причине не давал им покоя.

В школе, помню, я однажды сорвалась. Одна девочка — даже имя её уже стёрлось из памяти — назвала меня террористкой. А потом потянулась к моему платку. Грязными руками. К моему платку.

Я вцепилась ей в волосы раньше, чем успела подумать.

Честно? Ни капли не жалею. Директриса тогда наказала меня двухнедельной уборкой классов. Я мыла парты и думала: «Оно того стоило». Потому что есть границы, которые нельзя переходить. Моя религия — одна из них.

В колледже всё могло повториться. Но мне повезло: в первый же месяц за меня заступилась Лейла. Она училась в моей группе, и когда компания Марка Маэса — местного придурка номер один — начала свои обычные шуточки, она просто встала рядом. Ничего особенного. Просто встала. И этого хватило.

Позже я узнала, что она тоже мусульманка. С тех пор мы всегда были вместе.

С этими мыслями я дошла до площадки у её дома — нашего традиционного места встречи.

— Ну наконец-то! — Лейла вынырнула из-за угла и заключила меня в объятия. — Почему так долго?

— И тебе ассаляму алейкум, — усмехнулась я.

— Ваалейкум ассалям. — Она закатила глаза, но улыбнулась. — Кстати, ты слышала новости про Итана и Софию?

Я скривилась. Итан и София. Главные герои каких-то мутных интрижек, которые Лейла обожала обсуждать.

— Мне вообще не интересно, кто там с кем и зачем, — отрезала я.

Лейла чуть надулась, но ничего не сказала. Мы двинулись в сторону колледжа. Я знала, что она любит поболтать о чужой жизни — такая у неё была маленькая слабость. А я старалась мягко, но настойчиво отучать её от сплетен. Потому что это не дозволено. И потому что я хотела для неё лучшего — даже в мелочах.

— Давай быстрее, а то опоздаем, — я ускорила шаг, показывая, что тема закрыта.

Мы дошли до колледжа, разобрали вещи по шкафчикам и разбежались по разным кабинетам. В начале года каждому давали выбрать дополнительные предметы. Я, разумеется, взяла французский и рисование — кто бы сомневался. Лейла выбрала что-то другое. Я уже и не помнила, что именно. У меня вообще память как у рыбки.

В нашем колледже было деление на факультеты: физмат, био, экономический и творческий. Мы с Лейлой, конечно, творили. Честно говоря, я вообще считала студентов с физмата и эконома кем-то вроде роботов. Один раз нам показали их учебный план — и я после этого смотрела на них как на инопланетян, которые каким-то чудом ещё не сдохли от умственной нагрузки.

— Увидимся на следующем уроке, — бросила я, обнимая Лейлу.

И тут прозвенел звонок. Лейла с ужасом подхватила сумку и понеслась по коридору.

Точно. Волейбол. Физрук у них — настоящий цербер: за опоздание заставляет приседать по пятьдесят раз. Бедная Лейла.

Я невольно рассмеялась, глядя, как она отчаянно пытается пробиться в дверь раздевалки, откуда как раз вываливалась целая толпа девчонок. Как хорошо, что у меня сейчас не физра.

Учительница по французскому у нас была добрая. Когда я вошла в кабинет, она лишь скользнула по мне внимательным взглядом и молча кивнула — проходи, мол. Я повернулась к классу и замерла.

Свободные места остались только рядом с парнями. Они специально так сели.

Все смотрели на меня. Кто-то с усмешкой, кто-то равнодушно. Я на секунду застыла, сканируя аудиторию в поисках наименее отвратительного варианта.

— Чего застыла, Гюнеш? Ноги отказали? — раздался мерзкий голос с первой парты.

Марк Маэс. Придурок номер один.

Я одарила его взглядом, полным ненависти и отвращения, и перевела глаза на учительницу в надежде на спасение. Но та уже увлечённо писала тему на доске, не замечая ничего вокруг.

«Сабр, Ясмин, сабр...» — мысленно повторяла я, как мантру.

Ладно. Я прикинула варианты. Парень слева выглядел так, будто ему вообще всё равно, где сидеть. Парень справа косился на меня с насмешкой — этот отпадал. Парень у окна даже не смотрел в мою сторону. Идеально.

Я направилась к последней парте и села рядом с тем, чьё имя даже не знала. Он лениво повернул голову, скользнул по мне скучающим взглядом и отвернулся к окну. Я чуть отодвинула стул. Он — тоже. Не знаю, было ли это жестом вежливости или просто ему самому было некомфортно, но меня это более чем устраивало. Главное — дистанция.

Учительница начала урок, и взгляды одногруппников наконец перестали сверлить мне спину. Я чуть расслабилась. Но напряжение не уходило до конца пары — я весь час просидела как на иголках, почти не вникая в тему. И когда прозвенел звонок, вылетела из кабинета первой.

В столовой, как всегда, пахло чем-то средним между картошкой фри и хлоркой. Я не брала еду из буфета — там почти всё было с мясом, а есть нехаляльное я не собиралась. Поэтому мама каждое утро клала мне с собой что-нибудь домашнее. Сегодня — вафли и маленький батончик.

Я села за свободный столик у окна, прошептала «Бисмиллях» и принялась за завтрак. Через пару минут подошла Лейла — раскрасневшаяся, взмыленная, с видом человека, пережившего стихийное бедствие.

— Это просто кошмар, — выдохнула она, падая на стул напротив. — Он заставил меня не только приседать, но и бежать три круга вокруг стадиона. Три!

— Изверг, — согласилась я с набитым ртом и придвинула к ней контейнер. — Будешь?

Она взяла одну вафлю и с наслаждением откусила.

— Спасибо. Хоть поем нормально после этих пыток.

Я усмехнулась и убрала пустой контейнер в сумку. Рассказывать про урок французского не стала — у неё своих проблем хватало. И вообще, Лейла и так слишком много для меня делала. Не хотелось втягивать её ещё и в это.

Вдруг её телефон пиликнул. Она глянула на экран и застыла.

— Что там? — спросила я.

— А? — она вздрогнула. — Да так... мама пишет.

И принялась что-то быстро печатать, хмурясь и время от времени бросая на меня странные взгляды. Я не стала допытываться. Но после этого сообщения она весь день была сама не своя.

***

Остальные занятия прошли спокойно. Мы с Лейлой больше не разлучались, и это было лучшей защитой. Когда она рядом, даже Марк со своей шайкой не лезли. Удивительно, что делало с людьми простое присутствие старосты группы. Да, Лейла была старостой. Так что мне достался джекпот.

Но её встревоженное лицо не выходило у меня из головы весь день. Я решила: спрошу позже.

Прозвенел последний звонок. Все радостно высыпали из кабинетов. Я накинула свой любимый широкий бомбер. Если бы поблизости оказались наши одногруппники, они бы обязательно выдали что-нибудь вроде «В бомбере бомбу прячешь?». Хотя нет — для такой шутки нужен хоть какой-то интеллект.

Мы вышли из колледжа и направились к дому Лейлы.

Она снова на меня косилась. Я не выдержала:

— Да что с тобой сегодня?

Лейла поджала губы, глядя куда-то вдаль. Потом глубоко вздохнула и повернулась ко мне. В её глазах плескалось сожаление.

— Ясмин... прости. Я с родителями уезжаю.

Я уставилась на неё, ожидая, что она сейчас рассмеётся и скажет «шутка». Но она молчала, и только пальцы нервно теребили край сумки.

— На сколько? — спросила я.

— Насовсем, — её голос дрогнул. — В Астану. Это мамин родной город. Она сказала, что я не вернусь в Штаты, пока не получу там образование.

«Пока не получу образование». Четыре года колледжа. Плюс университет. Это ведь почти семь лет.

— Скажи, что это неправда, — прошептала я.

Она покачала головой. И в этот момент горячая слеза скатилась по моей щеке. А за ней — ещё одна.

Мы знали друг друга всего два с половиной месяца. Но за это время Лейла стала для меня не просто подругой. Сейчас она была для меня словно сестра, о которой я всегда мечтала.

Лейла обняла меня так крепко, будто я могла в любую секунду испариться. Мое сердце дрогнуло от осознания.

Она подняла голову и посмотрела на меня. По ее щекам тоже катились слезы.

–Я буду писать каждый день! И ты обещай, Ясми! – назвав меня любимым коротким именем, она отстранилась, взяла меня за плечи и попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получалось.

Я отвела взгляд куда-то в сторону и молчала. Прошло всего 5 минут, но казалось будто целая вечность.

–Обещаю, – я произнесла это так тихо, что сама едва услышала.

Лейла снова притянула меня в свои объятия, не собираясь отпускать. Уткнувшись ей в плечо, я всхлипнула.

А в голове крутился один-единственный вопрос:

«Как я без нее буду..?»

—————————

*Сабр (صبر) - означает терпение, выносливость и стойкость.

*Нехаляльное мясо — это мясо, не соответствующее исламским нормам (халяль). В первую очередь, это мясо животных, запрещенных к употреблению в пищу по исламу, таких как свинина, хищные животные, а также мясо животных, забитых ненадлежащим образом, например, без произнесения имени Аллаха или с причинением чрезмерных страданий животному.

*"Бисмиллях" (بِسۡمِ ٱللَّهِ) - это арабское выражение, которое переводится как "С именем Аллаха" или "Во имя Аллаха". Это краткая форма фразы "Бисмилляхир-рахманир-рахим" (بِسۡمِ ٱللَّهِ ٱلرَّحۡمَـٰنِ ٱلرَّحِيمِ), что означает "Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного". Она используется мусульманами как вводная фраза перед началом любого дела, будь то чтение Корана, еда, молитва или другое важное действие.