Глава 30. Ложное свидание

Артём

Мы сидели в том самом кафе, где когда-то Катя вылила на меня стакан воды. Ирония? Судьба? Не знаю. Но факт оставался фактом — ничего тут не изменилось. Те же белые стены с лёгкими разводами от времени, тот же уютный запах кофе и ванили, тот же бариста за стойкой, которые будто навсегда застрял в этом месте. Даже столик был тот самый — у окна, в углу, где шум улицы глушился стеклом, а каждый шорох в зале казался громче.

Но изменилась моя компания. Тогда напротив меня сидела Краснопольская, а сейчас — Оля. Та самая официантка, что приносила нам заказ в тот день. Сегодня она выглядела иначе: без формы, в светлом свитере, который мягко облегал её плечи, с аккуратно уложенным каре, подчеркивающим её лицо. Серые глаза казались спокойными, прозрачными, как зимнее небо без солнца. Полная противоположность Екатерины. У Кати — длинные тёмные волосы, упрямый блеск карих глаз, этот её дерзкий характер, из-за которого я то злился, то… улыбался.

И вот, пока Оля что-то оживлённо рассказывала, я вдруг перестал её слышать. В голове словно щёлкнуло — и передо мной сидела не она. Взгляд, улыбка, привычка наклонять голову — всё напоминало мне о Краснопольской. Моей… шоколадке. И пусть она была колючей, со своими язвительными репликами, но именно это всегда заставляло моё сердце биться чуть быстрее. Я поймал себя на том, что губы сами растянулись в улыбке, и тут же почувствовал лёгкий укол сожаления.

— Ты тоже думаешь, что ромашки лучшие цветы? — голос Оли вырвал меня из мыслей.

Я моргнул, возвращаясь в реальность.— Что? — переспросил я, не сразу сообразив, о чём речь.

— Просто ты улыбнулся, когда я начала говорить о ромашках, —Она улыбнулась.

Я сдержанно кивнул:— Да. Эти цветы прекрасны.

На самом деле, ромашки действительно были хороши… но не для Краснопольской. У неё на них аллергия. Эта деталь, кажется, навсегда отпечаталась в моей памяти.

Блондинка продолжала рассказывать что-то весёлое, смеялась, размахивала руками, но я слушал лишь отрывками. Больше наблюдал. И больше сравнивал. Это было глупо, несправедливо, но я ничего не мог с собой поделать.

Мой взгляд скользнул к окну. Огромное стекло уходило от потолка до пола, и через него открывался вид на улицу. Зима никак не спешила приходить. Снега не было, деревья стояли голыми и тёмными, речка не покрылась льдом. Всё выглядело будто выцветшим, холодным. Только ветер иногда поднимал с асфальта сухие листья, напоминая, что холода близко.

Я усмехнулся. Холодно там, за окном, холодно и здесь, внутри. Но мне это было привычно. Я закалённый.Закаляться иногда полезно. Не зря же мы с Ваней весь год этим занимались — не только тело, но и голову закалить можно было: холод просветлял мысли, как бы выжимал из них лишнее. Но сейчас холод не помогал. Он только обострял раздражение и давал понять, что внутри — не столько холод, сколько пустота от бессмысленного разговора.

А вот эта блондинка напротив… она казалась мне слишком мягкой для всего этого мира. Словно не её место сидеть за этим столиком, в моём прошлом, полном острых углов и колкостей. Словно я смотрю на человека из другого мира — более светлого, более лёгкого. И всё равно вижу в её серых глазах не её, а Катины карие.

— Может, будем собираться? — спросил я, потому что молчание стало неловким.

Оля подняла бровь, её голос был лёгким, дружелюбным:

— Почему? Тебе со мной не интересно?

Я хотел ответить искренне, но не мог выдавить ничего, кроме банальности.

— Нет. Всё хорошо. Просто устал, день был насыщенным.

Она кивнула, приняв это за нормальное объяснение:

— Да, конечно.

Я расплатился за наше кофе. Мы вышли на улицу; тёплый воздух кафе сменился резким осенним. Я старался уловить нюансы её рассказа, но слова сливались в шум — волейбол, тренировки, какие-то смешные истории из работы. Она жестикулировала, и пальцы отражали свет витрины — манера, которая могла бы заинтересовать кого угодно, но не меня. Не в тот вечер. Не с тем, что сидело в голове и гнуло мысли в сторону Кати.

Я провёл Олю до дома — шаги по тротуару эхо в моём настроении. Она остановилась у подъезда, повернулась ко мне с лёгким оттенком надежды в голосе:

— Мы ещё сможем погулять?

Мне не хотелось обнадеживать. Я не хотел, чтобы она думала, что между нами что-то есть. Мне было трудно сосредоточиться на её словах; не потому что темы были скучными — наоборот, она говорила живо, — но меня просто не интересовало ничего, что не касалось Краснопольской.

— Я тебе позвоню, — сказал я коротко.

Оля нерешительно улыбнулась:

— Но у тебя нет моего номера.

Я поморщился и сделал вид, что только что вспомнил: — Ах да, забыл!

На самом деле я совершенно осознанно не записывал её номер раньше — не потому что хотел быть грубым, а потому что не хотел впускать ещё одну случайную связь в ту одну навязчивую мысль. Но она достала телефон, и я выполнил ритуал: записал, поблагодарил, улыбнулся, более вежливо, чем чувствовал.

Я направился в сторону дома и сразу же набрал Ване. Его голос — грубоватый, уверенный — прозвучал как рюмка крепкого чая: согревает, но не утешает.

— Привет, — сказал я.

— Привет, как встреча прошла? — спросил он, и в его голосе угадывалась та самая искра, с которой он обычно оценивает ситуацию.

— Ужасно, — ответил я без притворства.

— Почему? — коротко.

— Мне не было вообще интересно, — выдохнул я. Честный ответ вырвался легко; не было смысла прятать апатию.

Ваня помолчал секунду, затем выдал привычную провокацию:

— Но может хоть Краснопольскую забыл?

Я рассмеялся — горько.

— Нет. Она наоборот ещё сильнее засела в моих мыслях.

— Это проблема, — сказал он, и в этой фразе была не только забота, но и практический план.

— Проблема — слушать твои советы, — фыркнул я. — У тебя только два совета: бить и сделать больно.

Он рассмеялся, и в его смехе было и понимание, и та самая простая прямота, которая всегда меня спасала от ненужных психологий:

— А в чём собственно проблема? — переспросил он.

—Других вариантов больше нет.

—Есть, —сказал Лисичкин. —Только это самые эффективные.

—А какие еще есть? —спросил я, в глубине души надеясь на что-то более разумное. Может, хоть проблеск адекватности в его безумных планах?

—Ревность, — отрезал друг.

—Это подходит в категорию "делать больно", — закатил я глаза. Естественно. Как я мог забыть про этот излюбленный метод Лисичкина? Все его "эффективные" решения всегда сводились к одному: причинить кому-то боль.

—Ну, могу еще Машу спросить, — предложил он, будто бы в качестве альтернативы.

В этот момент в мое поле зрения попала Катя. Стояла, смеялась, о чем-то оживленно беседуя с каким-то... пацаном. Небрежно одетым, но с уверенным взглядом. Ревность ударила под дых, словно ледяной водой окатили. Я попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал это гнетущее чувство, но память предательски молчала. Тогда это казалось чем-то далеким и несерьезным, детской глупостью. А сейчас… Сейчас она поднималась во мне, как грязная приливная волна, затопляя все рациональные мысли. Внутри все скрутило в тугой узел.

—Спасибо за совет, я пошел,— протараторил я, чувствуя, как слова вылетают изо рта быстрее, чем я успеваю их обдумать.

—Куда? — удивился он. В его голосе сквозило непонимание, а может, даже и насмешка.

—Бить.

Сказал я, отключился от разговора, и, не дожидаясь ответа, сорвался с места. Ноги сами несли меня к ним. Катя Краснопольская стояла с какими-то красными розами. У них что, свидание? Эти розы… От одного их вида меня начинало трясти. Может, стоит остановиться? Пройти мимо, сделав вид, что ничего не произошло? Так я, наверное, и поступил бы десять минут назад. Но сейчас… Сейчас ревность сжигала меня изнутри. Мне казалось, что если я не вмешаюсь прямо сейчас, то просто взорвусь. Злость и обида плескались во мне, как яд. Я чувствовал, как наливаются кровью глаза, как сжимаются кулаки. Я больше не контролировал себя.

—Привет, — сказал я, глядя прямо на неё, но, кажется, не видя по-настоящему. Мой взгляд был рассеянным, растерянным, словно я заблудился в лабиринте собственных мыслей. В голове крутилась лишь она.

—Привет, —ответила Катя, и я попытался уловить в её голосе хоть что-то. Хоть намек на то, что она чувствует то же, что и я. Но в её голосе лишь натянутая вежливость.

—Что вы тут делаете? —спросил я, бросая на этого парня неприязненный взгляд. Кто он такой, чтобы стоять рядом с ней? В моем голосе наверняка прозвучали ревность и раздражение, я не мог это скрыть.

—Гуляем, —самодовольно ответил этот тип, явно наслаждаясь моим вниманием. Расправил плечи, как павлин, и нагло посмотрел на меня.

—Вижу, не слепой, —огрызнулся я, не сводя глаз с брюнетки. Мои кулаки невольно сжались.— Я спросил: "Что вы тут делаете?"

—Мимо проходили, доволен? —резко ответила она, стараясь, кажется, погасить искру ссоры. Смотреть на неё рядом с ним было больно, как будто кто-то вонзил нож прямо в сердце.

—Нет,— зло ответил я. Не доволен. Ничем не доволен.

—Чем ты ещё не доволен?— выпалила Катя, чувствуя, как во мне закипает злость. Вся эта ситуация - видеть её с другим - стала просто невыносимой.

—Откуда цветы? От него? —я указал подбородком на брюнета, и в моем голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. Мой взгляд был прикован к этому букетику роз в её руках, и я вдруг понял, как глупо, как жалко я выгляжу во всем этом.

—Это не твое дело,— огрызнулась она, стараясь, я уверен, придать голосу уверенности. Но я видел, как она нервничает. Как дрожит её подбородок.

—Как раз таки мое. Я за тобой столько лет бегал, а цветы принимаешь от него? — в моем голосе прозвучала неприкрытая боль. Я чувствовал, как в глазах вспыхнула обида. Все эти годы… Все мои попытки… И вот, она стоит с другим и принимает от него цветы.

—Парень, успокойся, — попытался влезть этот индюк, но его тон был каким-то неуверенным. Сразу видно, что он трус.

—Рот закрой,— рявкнул я, не сводя с неё глаз. Вся моя ярость была направлена на него, но я чувствовал, что в любой момент она может обрушиться на Катю.

—Не указывай ему, —огрызнулась она, неожиданно для самой себя. Почему она его защищает?

—А ты его защищаешь?— в моем голосе прозвучала неподдельная боль. Я смотрел на неё с таким разочарованием, будто она собственноручно разбила мое сердце.

—Я и сам справлюсь,— попытался вставить парень, выпятив грудь. Вот же клоун.

—Глеб, помолчи, —прошипела Катя, схватив его за руку. Она, конечно, понимает, что я ему сейчас зубы выбью.

—Правда? Тогда пробуй, —процедил я сквозь зубы, мои глаза горели неконтролируемой яростью. Я чувствовал, как кровь стучит в висках. Сейчас я ему покажу, как надо гулять с чужими девушками.

Я врезал ему, не рассчитав силы. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Чертовски самодовольный вид.

Нельзя было позволить этому продолжаться. Катя попыталась встать между нами, но было поздно. Я сорвался. Ярость вскипела внутри, требуя выхода. Я набросился на этого Глеба, словно разъярённый зверь. Удар, второй… он попытался защищаться, но я был в разы сильнее.

Драка была короткой, но жестокой. Я двигался быстро, уверенно, каждый мой удар достигал цели. Глеб отбивался неумело, он был в панике. Меня переполняла злость, и она придавала мне сил. Я знал, что поступаю неправильно, что Краснопольская смотрит на меня с ужасом, но остановиться не мог.

Екатерина пыталась нас разнять, кричала, умоляла остановиться, но я словно не слышал её. В голове был только этот придурок, стоящий рядом с ней, и дикая, разъедающая ревность. Наконец, ей удалось оттащить меня от лежащего на земле Глеба. Я дышал тяжело, с лица стекали капельки пота, но в глазах всё ещё горел огонь. Этот Глеб лежал на земле, пытаясь отдышаться, его лицо было в крови. Удовлетворение? Ни капли. Только пустота.

—Решила защитить его?— сквозь зубы процедил я, глядя на Катю. В её глазах плескался ужас, и это почему-то еще больше взбесило меня.

—Окей, я тоже присоединюсь. Я не знаю, как тебя зовут,—я окинул Глеба презрительным взглядом. Ничтожество.— Но хочу тебя предупредить. Катя сначала поиграет, даст надежду, а потом бросит без сожалений.

—Что ты говоришь? —прошептала брюнетка, и я увидел, как в её глазах блеснули слезы. Хорошо. Пусть почувствует то же, что и я.

—Как ты сделала со мной, —в моем голосе зазвучала боль. Я смотрел ей прямо в глаза, ища хоть какое-то оправдание. Неужели она действительно не понимает, что творит со мной?

—Я не бросала тебя,—попыталась оправдаться она, но голос дрогнул.

—Да, но ты давала надежду и играла моими чувствами,—я сделал шаг к ней, и она отшатнулась.

— А что ты сейчас делаешь? Гуляешь с другими, а меня не замечаешь,—пробормотала она. Пытается вызвать во мне жалость? Не получится.

—Не нравится быть незамеченной? Почувствуй каково это,— с какой-то странной ухмылкой произнес я. — Думала, что я вечно буду бегать за тобой? Наивная дура.

И тут она сорвалась. Ярость, обида… В её глазах плескалось всё то же, что терзало меня. И она ударила меня. Сильно.

—Пошёл к чёрту! — выкрикнула она, и я увидел, как по щекам катятся слезы.

Она схватила этого Глеба за руку и потащила его в сторону… куда, не важно. Я остался стоять на месте, глядя им вслед. Внутри было пусто. Только растерянность. И, наверное, ненависть. К ней. К себе. Ко всему этому.

Я был в ярости. Это не просто злость, а обжигающий, всепоглощающий гнев, который не оставлял места ни одной трезвой мысли. Я безумно ревновал. Для меня, обычно спокойного и веселого, это было чужое, редкое и пугающе сильное чувство. Последний раз я ревновал так сильно, когда у нее кто-то появился. Бывали мелочи, какие-то уколы ревности, но это? Это была буря, которая разрывала меня на части.

Домой я вернулся мрачный, как туча. Дверь хлопнула за спиной, и в коридоре тут же появилась мама.

– Что случилось? – спросила она, всматриваясь в меня.

– Я тебе позже скажу, не сейчас, – буркнул я и отвернулся, чтобы она не увидела, как горят мои глаза.

Заперся в своей комнате и рухнул на кровать, вдавив голову в подушку. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как дрожат руки. В груди всё еще бушевал огонь, но в голове одна за другой вспыхивали картинки: Катя с розами в руках, Катя рядом с этим брюнетом… её тихая улыбка, обращённая не ко мне.

Меня выворачивало. Но потом пришла другая мысль. Горькая, но ясная: «Я идиот. Надо извиниться».

Я резко вскочил, словно меня ударило током. Чувство вины обдало меня ледяной волной. Я понял, каким дураком был. Мы даже не вместе. Я не имею права на такие сцены.

Надо было как-то показать, что я виноват. Цветы. Ромашки, точно нет! Розы? Нет, я теперь их вообще не воспринимаю. Тюльпаны? Отлично.

Я натянул свою куртку, сунул кошелёк в карман и направился в цветочный ларёк возле дома. Там, среди десятков букетов, я выбрал нежно-розовые тюльпаны. Они пахли весной, надеждой и… моим раскаянием.

Каждый шаг к её дому давался тяжело, словно ноги налились свинцом. Сердце билось так громко, что я слышал его удары в висках. В горле пересохло. Что я скажу? Как посмотрю ей в глаза?

Возле ее подъезда. Я набрал ее номер телефона. Через пару гудков она ответила.

– Чего тебе? – услышал я её уставший, хрипловатый голос.

– Выйди, пожалуйста, – сказал я, стараясь, чтобы в голосе было как можно больше искренности.

– Нет, – резко отрезала она.

Я замялся, но понял: сдаваться нельзя.

– Тогда я буду кричать, – пригрозил я, надеясь что это сработает.

– Ты себе хуже сделаешь, – огрызнулась Катя.

– Я готов, – выдохнул я, и сердце сжалось. Не врал. Я  был готов. Я боялся её отказа больше всего на свете. Больше чем ее отца или угроз жильцов, о том что я кричу. Мне было всё равно, лишь бы она меня простила.

Тишина. Каждая секунда казалась вечностью.

-Сейчас выйду.

Через две минуты дверь в подъезд открылась, и брюнетка вышла. Она выглядела так, будто её только что ломали изнутри. Красные опухшие глаза, щеки, на которых высохли следы слёз. И этот взгляд – прямой, тяжелый, будто сквозь меня.

От этого зрелища стало ещё больнее. Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

– Что пришёл? Хочешь ещё добавить? Может, сказать, что я бесчувственная или глупая? – её голос был пропитан сарказмом, но за ним я слышал боль.

Я сглотнул. Все слова застряли в горле. Весь мой гнев, вся ревность испарились, оставив только пустоту и отчаяние.

– Прости, – прошептал я и протянул букет. Руки дрожали. – Я был не прав. Я не должен был ни в коем случае… Я полный придурок.

Слова срывались с губ, как пули. Я даже не успевал их обдумывать. Я просто говорил всё, что чувствовал.

Катя смотрела на меня. В её глазах не было ни злости, ни тепла. Только пустота. И именно эта пустота испугала меня сильнее всего.

– Я… я не умею ревновать правильно, понимаешь? – выдохнул я, глядя на неё. – Вместо того чтобы сказать, что мне больно, я начинаю злиться, орать, бить. Я веду себя как идиот. Но всё это не потому, что мне всё равно. Наоборот. Ты для меня – самое важное, Катя. – Голос сорвался, и я отвёл взгляд, чтобы она не заметила блеск в моих глазах.

Я сделал шаг ближе и снова протянул ей тюльпаны.– Я должен был просто сказать, что ревную. А не устраивать цирк. Прости меня. Я клянусь, я не хотел тебя ранить.

Катя молчала. Только смотрела на меня снизу вверх, и её взгляд был уже другим – мягче, теплее. Она взяла букет из моих рук, провела пальцами по лепесткам и вдруг тихо сказала:

– Знаешь, а я ведь тоже виновата. – Её голос задрожал. – Я могла всё объяснить сразу. Сказать, что это просто знакомый, что цветы не от него. Но я упрямо молчала, думала, что ты сам догадаешься. А потом обозлилась… и всё стало хуже. – Она вздохнула и опустила глаза. – Прости меня тоже.

Я смотрел на неё, и внутри что-то потеплело, растаяло, как снег под солнцем. В один миг гнев, вина, все мои страхи ушли. Осталась только она. Моя Катя.

Я шагнул к ней ближе и осторожно обнял. Сначала неуверенно, будто боялся, что она оттолкнёт. Но кареглазая прижалась ко мне сама. Тепло её тела, её запах – всё это было сильнее любых слов.

Я закрыл глаза и крепче обнял её, ощущая, как с плеч наконец уходит эта невыносимая тяжесть.