Экстра. Восставая из пепла (3)

В своей новой неспешной реальности, созданной для него Итаном, капитан Линч так и не смог избавиться от привычки просыпаться ни свет ни заря. Тело, привыкшее к ранним сменам и ночным дежурствам, отказывалось пребывать в спячке позднее шести утра, даже когда врач настаивал на максимальном покое. Глаза, подчиняясь бесстрастным биологическим часам, точно в срок открывались навстречу новому дню и потолку с балкой посередине. Джеймс пристально разглядывал ее добрых полчаса после пробуждения, а убедившись, что древесный срез за ночь ничуть не изменился, Джеймс наконец вставал и медленно добирался сначала до ванной — где всеми способами избегал собственного отражения, — а затем и до студийной кухоньки. Небольшой, но уютной и продуманной до каждой мелочи, включая простую рожковую кофеварку, обращаться с которой было куда проще, нежели с огромных размеров агрегатом с ресторанной кухни. Джеймс терпеливо ждал, пока аккуратная черная чашка наполнится живительным напитком, и вместе с ним устраивался у окна. Джоувер в эти ранние часы был еще медленным, не успевшим разогнаться до своего привычного темпа. И капитану Линчу нравилась дремотная неторопливость этого уголка города, по-особенному оттенявшая терпкий вкус кофе. Через полчаса к Джеймсу обычно заходил Итан, спрашивал о самочувствии, помогал с обработкой ожогов, если это требовалось — хотя требовалось все реже, потому что капитан Линч рьяно этому противился, — и звал завтракать. После чего Итан погружался в суету «Очага», а Джеймс возвращался в комнату и учился не сходить с ума наедине с собой.

Больше всего капитан Линч хотел как можно скорее вернуться к работе. Пусть даже не к оперативной деятельности, не к допросам, но хотя бы к изучению материалов старых дел. Но когда Джеймс не так давно попытался зайти в архив, система оповестила его о временном закрытии доступа. Капитан Линч несколько раз попытался зайти в свой профиль, но результат не менялся — и Джеймс тут же позвонил полковнику Минтерри, желая получить у него вразумительное объяснение.

— Джеймс, не торопись, — гласил лаконичный деловой ответ. — Восстановишься, потом поговорим.

Полковник отключился, а капитан Линч познал такой уровень изумления, с которым не сталкивался никогда в жизни. Впрочем, в растерянности он пребывал не слишком долго. Деятельная натура Джеймса быстро нашла применение не совсем уж бесполезной технике в его руках. Он открыл чистый документ и попытался собрать воедино все, что помнил о структуре сети Бергена. Печатать непослушными, стянутыми заживающей кожей пальцами было неудобно, и Джеймс постоянно промахивался мимо клавиш. Писал, перечитывал, писал снова, со злостью удалял половину, аргументируя тем, что это всего лишь предположения, а без доказательной базы они не имеют ровным счетом никакой ценности. Но продолжал это бестолковое занятие, потому что оно позволяло ему занять голову, методично пытавшуюся вернуть его к одному конкретному разговору.

Пять дней подряд Джеймсу удавалось загнать своего личного демона в глубины разума, но все-таки в этой схватке он проиграл. И вместе с бессонницей нахлынули воспоминания о допросе Денниса Гарсиа. Не фактические детали, неоднократно разобранные капитаном Линчем, а голос его бывшего подчиненного, интонации. Особенно просящую и трусливую, что прорвалась в конце, когда Деннис понял, что терять ему уже нечего.

«Ты заставлял весь отдел равняться на себя. Но у тебя нет ни семьи, ни нормальной жизни, ни единой радости. Только бесконечные отчеты, допросы и гребаный кофе. И ради чего?».

Джеймс мог разобрать показания вице-капитана Гарсиа по косточкам. Объяснить, где Гарсиа лгал, преувеличивал, где говорил правду, где стремился выторговать себе более выгодные условия. Капитан Линч видел все слабые места его признаний и понимал, как в дальнейшем это скажется на вынесении приговора. Но в этом запальчивом обвинении Джеймса не удавалось обнаружить изъянов. Деннис ошибался во многом, но здесь он оказался дьявольски прав.

Капитан Линч лежал наедине с ночью и пытался вспомнить, когда в последний раз он делал что-то, не связанное с работой. По-настоящему, ради самого этого занятия, а не для того, чтобы убить время между сменами. Итог оказался настолько плачевным, что пришлось пойти дальше и вспомнить, что Джеймс в принципе когда-то любил.

Астрономия. Когда-то он ездил за город с картами звездного неба и дешевым термосом — один, потому что никому из знакомых это не было нужно в той же мере. Работники обсерватории на окраине Джоувера знали его в лицо, и пожилой смотритель всегда лично провожал его к телескопу, по пути перебрасываясь парой фраз. Джеймсу нравилось стоять в темноте, смотреть в окуляр и думать о расстояниях, которые не укладывались ни в какие человеческие категории. Последний раз Джеймс был в обсерватории года три назад. Или четыре. Он не мог сказать наверняка, и это само по себе говорило о многом.

Концерты. Последний — полтора года назад. И с того пришлось уйти в антракте из-за звонка по делу, которое не терпело отлагательств. Джеймс расстроился, но практически сразу переключился в рабочий режим, оставив музыкальное удовольствие позади. Спроси его кто-нибудь, что тогда играли — и капитан Линч не назвал бы ни исполнителя, ни уж тем более произведение.

В этом и заключалась проблема. Он слишком легко отбросил в сторону простую житейскую радость, сосредоточившись на службе. Она вновь занимала самое важное место, а все остальное уходило в режим ожидания, вернуться откуда было сложнее, нежели Орфею выйти из царства Аида, не оглядываясь. Джеймс считал это правильным. Он был хорошим полицейским, его отдел работал слаженно и эффективно, и показатели раскрытия преступлений наглядно это доказывали. Если капитан Линч исполнял свое предназначение, какой смысл был тратить время на занятия, не способные дать такой же ясной, измеримой отдачи?

Почти все свое время капитан Линч посвящал людям, в большинстве случаев обладающих определенными зависимостями. То, что он и сам устроен по схожей схеме, Джеймс понял как раз в ту секунду, когда Деннис бросил в него обвинением. Капитан Линч отличался от тех, кого сковывал наручниками, лишь тем, что его зависимость не разрушала чужих жизней. Только его собственную. При этом Джеймс с поразительной точностью воплотил в своей реальности модель жизни отца, где работа была тем, ради чего уходят и ради чего не возвращаются. Только в версии Джеймса не было даже тех редких вечеров дома, которые, судя по немногим воспоминаниям, у отца все же имелись. Капитан Линч не знал, что делать с этим наблюдением. Он умел работать с уликами, но улики должны куда-то вести — к решению, действию, результату. А его мысли никуда не вели. Только беспокойно вертелись и занимали место.

В их обществе Джеймс встретил рассвет, они же сопровождали его привычную утреннюю встречу с Итаном, который словно не заметил темных кругов под глазами капитана Линча. Убедившись, что капитан досыта накормлен и сможет провести пару часов без бдительного присмотра, Итан отправился на рынок. Зачем ему туда понадобилось в выходной день, шеф-повар Росс не уточнил, но хитрое выражение его лица подсказывало, что некоего капитана вскоре ждет сюрприз.

О его возвращении в «Очаг» Джеймс узнал благодаря телефонному звонку, на который Итан ответил, поднимаясь по лестнице. Джеймс не подслушивал его специально — во всем виноваты были стены, оказавшиеся тоньше, чем хотелось бы.

Разговор продлился три минуты, и капитан Линч мгновенно уловил, как именно общается с собеседником Итан: выцеживая слова, чеканя слоги. Так говорят люди, желающие намеренно показаться спокойными, хотя их состояние прямо противоположно.

Итан вошел в комнату Джеймса, на ходу убирая телефон в карман. Поставил на стол бумажные пакеты и начал доставать контейнеры со свежей черникой и ежевикой. Ягоды выглядели почти неприлично аккуратными: темные, тугие, с сизым налетом, будто их только что сняли с рекламной картинки здорового образа жизни. Джеймс вспомнил, что врач говорил что-то о витаминах и нормальном питании, а еще — что вчера он действительно съел горсть черники без обычного раздраженного комментария. Итан, конечно, заметил. Итан замечал все, даже когда делал вид, что занят исключительно кофе, тестом или чужими кастрюлями.

Момент мог бы стать почти уютным, но Итан Росс источал такое раздражение, что напряженный капитан Линч не мог с ним не срезонировать. Джеймс не выспался, у него болела спина, руки под повязками зудели так, что хотелось содрать бинты к чертям. Тандем двух раздражительных людей в одном замкнутом пространстве был обречен привести к взрыву.

Джеймс повернулся к Итану и холодно поинтересовался:

— Сбросил или заблокировал?

Итан остановился.

— Что?

— Того, кто звонил. Судя по тому, как ты кладешь продукты, — заблокировал.

— Маму, — отозвался Итан, и в его голосе звенело недовольство. — Да, заблокировал. Она хотела, чтобы я приехал мириться с отцом.

— И?

— И я не собираюсь этого делать. Послушай, капитан. Я сейчас не в настроении для разговора об этом.

— Я не спрашивал тебя о подробностях.

— Ты спросил о звонке.

— Я озвучил наблюдение.

Итан медленно поставил последний контейнер.

— Хорошо. Наблюдение принято. Но зачем ты его озвучил?

— Потому что ты выкладываешь эти несчастные контейнеры уже четверть часа, хотя пытаешься сделать вид, что все в порядке. Вместо того, чтобы расшвырять их по сторонам. Это утомительно наблюдать.

Джеймс осознал, что не стоило этого произносить. Он и не собирался. Но слова вырвались против его воли и стали подобны спичке, брошенной в сухой хворост и поднявшей в душе Итана пожар.

Итан посмотрел на него. Потом снова на контейнеры. Поправил один, стоявший чуть криво по сравнению с остальными, очертил его контур кончиком пальца. А затем недобро усмехнулся и одним резким взмахом смахнул все покупки со стола.

Ягоды рассыпались веером: черника покатилась к кровати, ежевика лопнула у ножки стула, оставляя густые темные пятна, похожие на крошечные следы крови. Одна ягода докатилась до носка Джеймса. Капитан Линч с каким-то отрешенным вниманием смотрел на нее, как на улику, которую уже поздно сохранить в первозданном виде.

— Занятно. Это сказал мне человек, который только и занимается тем, что доказывает, будто у него все в порядке, хотя во всех смыслах разваливается, — сжав кулаки, Итан выплевывал слова, и только идиот не заметил бы, что он злится. — Это сказал мне тот, кто явно не спал всю ночь, а при моем приходе даже не потрудился закрыть выключенный ноутбук, в который пялился. Капитан, заметь. Я не лезу к тебе, замечая все это. Потому что ты не обязан объяснять мне все, что происходит в твоей голове. Я понимаю, что тебе требуется время для возвращения к нормальной жизни. Но я не хочу быть мишенью лишь потому, что тебе по-настоящему больно, а ты не умеешь об этом говорить. Это тоже просто наблюдение. Раз уж ты их так любишь.

Итан развернулся и ушел. Не хлопнув дверью, ни крикнув оскорблений напоследок. Джеймс долго смотрел ему вслед и думал о том, что он действительно невыносимый человек. Мысль тоже не относилась к разряду новых, но раньше рядом с капитаном Линчем не было никого, кто мог бы это так наглядно подтвердить. Ощущение собственной невыносимости стало сильнее, когда в комнату капитана Линча постучали. Выяснилось, что Итан отправил одного из своих официантов навести чистоту, но помощь уже не требовалась: чуть раньше Джеймс с трудом, но собрал все ягоды и отправил их в мусорное ведро.

Шеф-повар Росс нырнул в работу так же, как капитан Линч в недавнем прошлом нырял в свою. Он по-прежнему следил за тем, принимает ли Джеймс лекарства, заботился о его питании, спрашивал, нужна ли помощь с повязками, но больше они не говорили ни о чем. Казалось, словно ничего не произошло, но в то же время случилось такое, от чего нельзя было отмахнуться. Джеймс колебался, не понимая, что именно ему стоит сделать. И самым очевидным решением капитану Линчу казалась капитуляция с достоверным изображением временной амнезии. Но...

Весь Итан стал для него одним большим «но». Джеймс не мог отодвинуть его в сторону, не хотел переходить в режим холодного противостояния и не хотел терять то хрупкое тепло, что уже разрасталось в его душе. Это было бы жестоко и по отношению к господину Россу, и по отношению к ним обоим. Поэтому три вечера и множество сомнений спустя, Джеймс спустился на кухню «Очага», когда ресторан затих. Итан стоял у плиты спиной ко входу и не обернулся, когда уловил позади себя движение. И эта наглядная демонстрация недовольства отчего-то придала капитану Линчу смелости.

— Прости, — тихо произнес он без предисловий. — Я идиот. Я не хотел тебя задеть. Если сможешь, постарайся на меня не сердиться. Те слова... Они скорее относились ко мне, ты прав. И я действительно не умею проявлять слабость и уж тем более чесать о ней языком. Но я научусь.

Итан медленно провел лопаткой по дну сотейника, собирая густой соус от краев к центру. Потом сделал еще один круг. Убавил огонь. Постучал лопаткой о край посуды, стряхивая последнюю каплю. Положил ее на подставку. Вытер руки о полотенце, сложенное у него на плече, и только после этого повернулся.

Он действительно хотел сердиться. Не устраивать сцену, не бросать новые контейнеры и не произносить лишнего, но хотя бы сохранить за собой это простое человеческое право — быть задетым и не спешить становиться удобным. И все же перед ним стоял человек, для которого спуститься сюда и произнести «прости» было сложнее, чем без оружия встретиться с обвешанным пистолетами преступником. Человек, привыкший измерять вину действиями, а не словами.

— Я сердился, — сказал он наконец.

— Имел право.

— Имел, — согласился Итан. — Но сейчас уже не хочу. Ты не идиот, капитан. Ты всего лишь многого не знаешь. Как и я. Но чтобы научиться всему, что неизвестно, нам придется говорить. Много. Иногда неприятно. Желательно без уничтожения ягод.

Уголок губ Джеймса дрогнул.

— Звучит как разумное предложение.

— Само собой, — Итан хмыкнул. — Я вообще исключительно разумный человек, когда не разговариваю с матерью и не швыряю ежевику на пол.

Он взял две чашки, поставил их рядом с кофемашиной и, уже окончательно смягчившись, спросил:

— Кофе будешь?

Джеймс кивнул и сел на высокий стул. С того дня к случившейся ссоре они не возвращались, но что-то между ними неуловимо изменилось, сблизило еще не тесно, но уже необратимо. По крайней мере, так считал капитан Линч — а вот Итан придерживался несколько иного мнения. Что подтверждало скорое появление в «Очаге» Адриана. Он привез капитана Аддамса на физиотерапию в расположенную неподалеку клинику. И пока Марк в компании врачей демонстрировал своему бедру, кто здесь главный, Адриан заглянул в ресторан кузена. По официальной версии — за лучшим американо в округе. В реальности же причиной стали несколько сообщений Итана, которые он отправил Адриану.

Зал ресторана был почти пустым. Итан вышел из кухни, поставил перед Адрианом чашку и сел напротив, не снимая фартука.

— Он извинился. Я не ожидал, если честно.

— Я ожидал, — Адриан пожал плечами. — Капитан Линч не из тех, кто умеет жить с незакрытыми долгами.

— Что не мешает ему планировать уйти, как только врач скажет, что он восстановился. Я вижу это по тому, как он смотрит на свои вещи. Он уже мысленно их собрал.

— И ты не собираешься его удерживать.

— Да. Если попытаюсь, он точно уйдет и вряд ли вернется. Он не тот, кого можно запереть и удержать насильно. Даже если мне когда-то этого захочется, я все равно не смогу так поступить. Как и удержать.

— Тогда что тебя беспокоит?

— Я не понимаю, чего он хочет. Хотя нет... Понимаю. Он хочет вернуться к работе, к тому, что ему знакомо. Это нормально и правильно. Но при этом он не уходит. Каждый раз, когда я жду, что он скажет «хватит», Джеймс остается. И неясно, потому что ему здесь хорошо, или потому что еще не готов уехать.

— Ты ждешь от меня подсказку? — Адриан склонил голову и скользнул взглядом по напряженным плечам кузена и муке на его фартуке. — Тогда слушай. Он впервые в жизни не знает, что делать дальше. И будет злиться на все, до чего можно дотянуться. Особенно на тебя. Ведь ты рядом, и это проще всего. А еще ты ему явно не безразличен, иначе он нашел бы сотню причин сбежать. И это его пугает значительно сильнее, чем любой преступник. Все, что ты сейчас можешь, — продолжать быть собой. Это у тебя получается замечательно. И ему этого достаточно, чтобы рядом с тобой не бояться сбросить броню. А тебе — не бояться, что ей тебя раздавит.

— Это университет тебя так отполировал в понимании романтики?

— Выданный мне жизнью полицейский. Ты ведь не думаешь, что у нас с капитаном Аддамсом все гладко после «Ловца снов»? Пару раз он тоже на мне сорвался. И я его не виню. Для таких людей, как они с капитаном Линчем, слабость — расточительная роскошь. Их тела привыкли к постоянному движению, характеры — руководить, а разум требует нагрузки. И если мой капитан все же находит, куда выплеснуть свою кипучую энергию, то с твоим ситуация обстоит несколько сложнее. Поэтому на твоем месте я бы занял его чем-то по-настоящему интересным. Для начала купи ему пару хороших книг по астрономии.

Итан посмотрел на него с легким удивлением.

— Почему по астрономии?

Консультант Мерфи отставил кружку и посмотрел на Итана едва ли не с театральным ужасом.

— Он столько времени провел под твоей крышей, а ты еще не разведал об этом его увлечении? Дорогой кузен, неужели влюбленность лишила тебя навыков наблюдения? Если это так, то не беспокойся. Подобная временная слепота проходит после первого же признания.

Итан откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— А если серьезно?

— Мне пришлось пойти на определенные утренние ухищрения и выпытать нужную информацию у некоего офицера, — Адриан подмигнул. — Капитан Линч когда-то состоял в астрономическом сообществе. К сожалению, три года назад он перестал платить взносы. Почему забросил это занятие, хотел бы вернуться — это уже выяснять тебе. А сейчас прости, я вынужден тебя оставить. Нужно забрать Марка, если он еще сам не сбежал из клиники.

Итан последовал его совету и отыскал особое издание труда «О вращении небесных сфер». Вручить книгу он намеревался в день, когда Джеймсу снимут повязки. Подарок показался ему достойным весомого повода, да и выглядел бы в таком случае, как считал Итан, вполне уместно. Лучшим для этого моментом Итану показался скромный совместный ужин, который он планировал устроить для них с Джеймсом — и добраться до которого оказалось тем еще испытанием.

Потому что Джеймс в честь знаменательной даты решил многократно повысить уровень своей колкости. Он едва позавтракал, вдвойне усерднее ворчал на любую попытку завести с ним беседу, громко сопел по дороге в больницу, а там внезапно присмирел и покорно позволил слой за слоем снимать с себя бинты. Итан, стоявший чуть в стороне, с подозрением прищурился. Он обоснованно опасался, что капитан Линч усыпляет бдительность, чтобы приноровиться, улучить момент и откусить невинному доктору голову. Но Джеймс убийственных маневров не осуществлял, все врачебные рекомендации выслушал со смиренным вниманием, а на протяжении всего пути домой сосредоточенно молчал, закрыв глаза. Именно здесь, в машине, которая ехала обратно в «Очаг», Итан наконец понял, что именно гложет капитана Линча.

Не что иное, как страх. Джеймс боялся посмотреть на свое новое отражение. Поэтому он нервничал. Поэтому избегал зеркальных поверхностей, не смотрел в окно машины и отворачивался от всех стеклянных дверей. Ему нужно было время не только привыкнуть к своей новой оболочке, но и набраться смелости взглянуть на нее.

Джеймсу понадобились все ее запасы, чтобы поднять руку, протереть зеркало и встретиться со своим отражением. Сначала он сфокусировался на глазах — усталых, окруженных сетью новых морщин, но по-прежнему упрямых и живых. Потом опустил взгляд ниже. Неровные полосы тянулись от линии челюсти вниз, пересекали шею и скрывались под воротом футболки. Кожа на пораженных участках выглядела чужой, и Джеймс смотрел на нее с тем холодным вниманием, с которым оценивал вещественные доказательства. Словно это были фотографии из чужого дела, подшитые в плотную картонную папку. Потому что это был единственный способ смотреть, который он знал. Способ, который не работал. Потому что это было не вещественное доказательство. Это было его лицо.

Капитан Линч провел дрожащими пальцами по самому крупному рубцу на щеке и почти не почувствовал собственного прикосновения.

Джеймс вздрогнул и отвернулся, пряча изувеченную сторону лица в тень и набрасывая на плечи махровое полотенце, словно защитный щит.

— Не входи! — прохрипел он. — Я занят. Убирайся.

Верный себе Итан предсказуемо проигнорировал запрет. Ресторатор спокойно переступил порог, неся в руках стопку пахнущих лавандой полотенец и остановился на середине, увидев напряженную спину Джеймса. Взгляд Итана на мгновение скользнул по обнаженной шее и профилю капитана, освещенному лампами у зеркала.

Джеймс напрягся всем телом, сжав кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Он ждал увидеть в глазах Итана испуг, отторжение, приторную жалость. Джеймс почти жаждал этого, чтобы получить окончательное подтверждение мрачным страхам, выгнать этого слишком идеального парня из своей жизни и закрыться в одинокой раковине. Но Итан невозмутимо положил полотенца на деревянную полку, поправил съехавший флакон с лосьоном после бритья и сделал несколько шагов, подходя вплотную.

— Доктор сказал, эти участки нужно мазать дважды в день, чтобы кожа не сохла и не стягивалась. Крем на тумбочке у кровати. Принести? Сам справишься с нанесением?

Капитан Линч повернулся к Итану и отбросил полотенце на край ванны, полностью открывая изуродованное лицо.

— Ты видишь это? — спросил он жестко, с надрывом. — Посмотри внимательно. Не смей отворачиваться и оцени масштаб катастрофы.

Итан посмотрел. Прямо, открыто, внимательно изучая каждую линию.

— Вижу, — сказал он. — Шрамы. Заживают на удивление хорошо. Краснота спадет через месяц-другой. Если будут беспокоить — есть лазерная коррекция, медицина не стоит на месте.

— Я выгляжу как урод, — с ненавистью выплюнул Джеймс. — Как наспех собранный из обгоревших кусков монстр. Зачем тебе все это, Итан? Зачем ты продолжаешь возиться со мной? Я... Я сломан, понимаешь? Физически и морально. И я буду таким всегда. Оставь меня в покое. Твой долг волонтера исполнен, а я в тебе больше не нуждаюсь.

Итан усмехнулся, а затем мягко, но уверенно взял лицо капитана Линча в свои ладони. Он провел подушечкой большого пальца по самому краю рельефного рубца на скуле — нежно, едва касаясь воспаленной кожи. Джеймс едва не задохнулся от возмущения, но не отстранился.

— Ты смотришь в зеркало и видишь уродство, — сказал Итан. — А я смотрю на тебя и вижу историю. Мужчину, который побывал в аду, вытащил оттуда своих людей и вернулся, чтобы надрать задницу дьяволу. Эти шрамы — твои медали, Джеймс. Доказательство того, что ты сильнее огня и предательства. Или ты думаешь, что я мог влюбиться в гладкую кожу с обложки журнала? Я никогда не знал того Джеймса. Моим Джеймсом с первого дня был упрямый, злой и сломанный человек в больничной палате, который готов был вырвать капельницу зубами, лишь бы закончить дело. Я влюбился в тот свет, что сияет внутри тебя, и в ту сталь, которую не расплавил даже огонь.

Он легко поцеловал неповрежденную щеку Джеймса, а затем сместился, оставляя такой же невесомый, поцелуй на шраме.

— И чтобы я больше никогда не слышал от тебя этой чуши про монстров. Для меня ты самый притягательный мужчина в этом городе. Даже со шрамами. Особенно с ними. Смирись с этим фактом.

Джеймс замер, воздух болезненным комом застрял в его легких. Броня, цинизм, все стены, что он возводил годами, изолируя себя от привязанностей: все рассыпалось в прах от простых слов и нежного прикосновения. Он почувствовал, как его охватывают благодарность и облегчение человека, которому наконец-то разрешили не быть сильным. Джеймс поднял дрожащие руки и крепко накрыл ладони Итана своими.

— Ты неизлечимо больной на голову.

— Я же говорил, это у нас семейное. А теперь прекращай драму, и пойдем мазаться кремом и ужинать. Я приготовил лазанью по секретному рецепту моей бабушки. И если ты заставишь ее остыть из-за своих экзистенциальных кризисов, это будет расценено как преступление против кулинарного искусства. Но перед тем, как мы отправимся спасать мой шедевр, — голос Итана стал тише, утратив шутливые нотки. Он чуть склонил голову, останавливаясь всего в дюйме от лица Джеймса, и предельно серьезно спросил. — Можно?

Джеймс, повидавший на своем веку немало, в вопросах подобной обезоруживающей романтики оказался абсолютным профаном. Привыкший к жестким правилам и понятным схемам, сейчас он чувствовал себя так, словно у него выбили почву из-под ног. Ему хотелось одновременно отшатнуться из-за внутренней паники и податься навстречу чужому теплу. В итоге капитан лишь судорожно выдохнул и прикрыл глаза. Для Итана этого молчаливого, робкого доверия оказалось более чем достаточно.

Он подался вперед и накрыл губы Джеймса своими. Итан действовал медленно, почти целомудренно. Джеймс поначалу замер, его плечи напряглись, но чужое тепло, проникающее под самую кожу, заставило его сдаться. Ладони капитана Линча неуверенно скользнули выше и крепко скомкали ткань футболки Итана. Неумело, с бьющимся где-то в горле сердцем Джеймс ответил на поцелуй, позволяя себе быть ведомым.

Первые несколько секунд капитан Линч не понимал, что происходит. Как реагировать, что делать с руками, куда определить то странное ощущение, что поднималось от низа живота и не имело названия в привычном словаре Джеймса? Память тела подсказок давала чуть больше, чем ноль. В прошлом у Джеймса были девушки. Одна в школе, другая — в самом начале карьеры, когда он еще надеялся, что служба оставит место для чего-то другого. Можно было сказать, что какой-то опыт у него все-таки был. Но он был иным. Совершенно иным.

Итан был по-особенному теплым. И каким-то... Настоящим. От него пахло корицей, приправами и домом. У Итана были очень мягкие волосы — это Джеймс обнаружил, когда понял, что его пальцы сами по себе зарылись в его пряди. И с ним было невообразимо приятно целоваться. Это был последний факт, который зафиксировал разум капитана Линча, прежде чем перейти в аварийный режим. Джеймс успел подумать, что это стоит запомнить, а потом перестал думать вообще.

Когда Итан отстранился, Джеймс обнаружил, что дышит не совсем ровно, — и до него в полной мере дошел смысл случившегося. Капитан Линч не жалел, точно нет. Но это не делало ситуацию менее ошеломляющей. Его изумление так отчетливо читалось в широко распахнутых глазах, что Итан не удержался от улыбки.

— А теперь точно мазаться кремом.

Итан мягко, но настойчиво потянул Джеймса за руку в сторону двери. Капитан Линч послушно шагнул следом, позволяя себя увести. Его мозг, привыкший анализировать сложные криминальные схемы, временно ушел в режим фатальной ошибки, отказавшись обрабатывать любую информацию сложнее того факта, что чужие пальцы все еще надежно держат его ладонь.

— Через двадцать минут лазанью пора уничтожать, — Итан обернулся и посмотрел на Джеймса с такими искрами в глазах, что капитана Линча слегка повело. — Если ты к тому времени закончишь экзистенциальный кризис, было бы хорошо.

— Двадцать минут, — машинально повторил он. — Понял. Закончу.

Лазанья была горячей и пахла так, что Джеймс, усевшись и взяв вилку, поймал себя на том, что действительно голоден — впервые за весь день, — и с аппетитом начал уплетать лазанью. Когда с ней было покончено, а Джеймс с удивлением отметил, что бабушка Итана определенно заслуживала отдельной строчки в кулинарных хрониках Джоувера, шеф-повар Росс отодвинул в сторону опустевшие тарелки и на мгновение скрылся на кухне. Вернулся он со свертком в плотной бумаге, перевязанным простой бечевкой. Итан опустил сверток на стол перед капитаном Линчем и сел напротив, сложив руки с несвойственной ему скромностью.

— Что это? — Джеймс настороженно покосился на сверток. — Мне стоит переживать?

— Подарок.

— По какому поводу?

— По поводу того, что с тебя сегодня сняли бинты. И еще в честь того, что ты по-прежнему здесь, а не сбежал в первую же ночь через окно. Достаточно?

Джеймс осторожно потянул бечевку, развернул бумагу и замер. В руках у него оказался увесистый том в темно-синем переплете с серебряным тиснением. «О вращении небесных сфер». Особое издание, на плотной кремовой бумаге, с золоченым обрезом и аккуратными звездными картами на форзацах. Джеймс провел кончиками пальцев по рельефу латинских букв и почувствовал, как где-то под ребрами что-то сладко сжимается.

— Откуда ты узнал? — тихо спросил он, не поднимая глаз от книги. — Что мне это нравится?

— У меня есть свои источники, — Итан лукаво улыбнулся. — Один консультант из управления оказался на удивление словоохотлив за чашкой утреннего кофе. Он же поделился со мной интересными сведениями о неуплаченных членских взносах. Так что считай это не только подарком, но и мягким напоминанием о том, что небо никуда не делось. И телескоп в обсерватории, скорее всего, тоже.

Джеймс поднял голову.

— Я три года туда не возвращался. И мне кажется, что я разучился поднимать голову ради звезд.

— Похоже, не разучился. Раз так держишь книгу.

Капитан Линч обнаружил, что действительно сжимает том с такой бережностью, словно от его сохранности зависела доказательная база особо важного расследования. Он положил книгу на стол и провел ладонью по обложке почти с тем же трепетом, с каким получасом ранее Итан касался его шрамов.

— Спасибо, — выдохнул Джеймс. — Я не знаю, что еще сказать.

— Ничего не нужно говорить. Дочитаешь — расскажешь, что показалось любопытным. Или прямо сейчас открой на любой странице и прочти мне вслух. Что бы ты ни выбрал, я удостоверюсь, что подарок пришелся тебе по вкусу.

Джеймс снова коснулся обложки. Где-то в глубине его сознания тот самый аварийный режим, успешно запущенный в ванной, тихо щелкнул и окончательно перестал подавать признаки жизни. На его месте поселилось что-то новое, незнакомое, невероятно волнительное, и капитан Линч не имел ни малейшего представления, как с этим «чем-то» обращаться.

Он открыл книгу на случайной странице. На развороте оказалась звездная карта — россыпь точек, соединенных тонкими линиями. Северная Корона. Семь неярких звезд, выгнутых дугой. Маленькое, незаметное созвездие, различимое лишь вдали от городских огней, в ясные ночи, когда у глаз достаточно времени, чтобы привыкнуть к темноте. Джеймс провел кончиком пальца по дуге — от края до края, от звезды к звезде — и долго смотрел на страницу, пока Итан тихо убирал со стола и негромко напевал что-то себе под нос.