Глава 26 RUN, Baby

Честно говоря, я рассчитывал максимум на спокойную реакцию.

Ну или на очередное: «Неплохо. Сойдёт», сказанное тем самым тоном, которым Спенсер обычно оценивает всё — от людей до дорогих ресторанов.

Но не на это.

Мы успели обойти почти весь дом, прежде чем Спенсер окончательно перестала вести себя так, будто ей надо держать оборону даже перед стенами старого особняка.

Сначала она молчала — не от холода, а от того самого внимательного любопытства, которое у неё появляется, когда она пытается не выдать восторг слишком рано.

Потом начала задавать вопросы. Сначала короткие, почти деловые: сколько здесь комнат, кто проектировал планировку, почему в этой части дома такие высокие окна. А потом всё стало куда лучше.

Усталость, которая ещё недавно висела на ней в университете, исчезла настолько быстро, будто её и не было. Спенсер снова стала той собой, которую я успел запечатлеть в своей памяти: живой, внимательной, слишком наблюдательной для собственного же спокойствия.

Только сейчас в ней было меньше колючек. Не потому, что она их потеряла. Скорее потому, что не видела смысла использовать их на мне прямо сейчас.

Долгая остановка была в библиотеке, где она минут пять спорила сама с собой, нужны ли человеку настолько высокие книжные шкафы или это уже «психическое расстройство богатых людей».

Потом второй этаж. Комнаты. Балконы. Панорамные окна.

И где-то между лестницей и очередным окном с видом на сад произошло что-то странное.

Она начала ходила по дому быстрее меня, открывала двери раньше меня и комментировала буквально всё вокруг. И, что самое странное — выглядела счастливой.

По-настоящему.

— Почему здесь всё такое... серое? — спрашивает она, останавливаясь возле окна одной из гостиных на втором этаже.

Я облокачиваюсь плечом о дверной косяк.

— Потому что люди иногда используют другие цвета.

Она смотрит на меня так, будто я только что оскорбил весь спектр.

— Это не цвета. Это депрессия в дизайнерском исполнении.

Я усмехаюсь.

— И какой цвет спас бы эту трагедию?

Она даже не думает.

— Розовый.

— Везде? — уточняю я.

— Не везде, — она задумывается на секунду. — Но почти.

Спенсер проходит дальше по комнате, проводя пальцами по поверхности комода.

— Тут можно добавить розовые подушки, шторы, картины, свечи, ковёр, плед, цветы.

Она продолжает перечислять, а я почти перестаю слушать сами слова. Потому что вместо этого смотрю на неё. На то, как она двигается по комнате. Как машет руками, объясняя свои гениальные дизайнерские идеи.

Как её глаза наконец перестали выглядеть уставшими. Как она снова начинает говорить быстро, перескакивая с темы на тему. И понимаю одну простую вещь.

Несколько часов назад она выглядела так, будто мир давит на неё со всех сторон. Сейчас — будто впервые за долгое время выдохнула.

И, возможно, именно ради этого всё это и стоило делать.

Спенсер резко поворачивается ко мне.

— Ты вообще слушаешь?

— Частично.

Она закатывает глаза.

— Ужасный собеседник.

— Я смотрел.

Она прищуривается.

— На что?

Ошибка, потому что ответ приходит слишком быстро.

— На тебя.

На секунду между нами становится тихо. Не неловко. Просто тихо.

Спенсер первой отводит взгляд.

— Странный ты человек, Лео.

— Мне уже говорили.

Она подходит ближе к окну и смотрит вниз, на сад, касаясь темных плотных штор.

— Ты серьёзно держишь здесь все эти тёмные шторы? У тебя дом выглядит так, будто здесь либо живёт очень богатый призрак, либо люди, которые боятся дневного света.

Солнце уже начинает садиться, и свет ложится на её волосы так, что блонд кажется почти золотым. Опасно красивая картина.

Очень опасно.

Я посмотрел на неё, потом на шторы, потом снова на неё.

— Это оскорбление или архитектурный отзыв? Снова

Она чуть подняла подбородок, уже явно увлекаясь собственным разбором.

— Это критика. Очень качественная. Потому что дом красивый, но ему не хватает жизни. И прежде чем ты скажешь что-нибудь умное, да, я уже поняла давно по твоему гардеробу еще — ты, любишь мрачность. Не любишь выделяться из толпы.

Я не удержался от короткой усмешки.

— Люблю тишину и не люблю яркие цвета, которые кричат о себе на каждом углу.

— Это почти одно и то же, — тут же ответила она и направилась к противоположному окну, отдёрнув край тяжёлой ткани. — Но тишина не должна выглядеть так, будто она может съесть человека заживо. Перестань прятаться за всем этим. Ты можешь позволить себе не сдерживаться. Быть самим собой, как это бывает когда мы... — она резко замолкает, а ее щеки мгновенно приобретают нежно розовый, слегка даже персиковый оттенок.

— «Когда мы..» что? — повторяю за ней, дразня ее.

— Ты знаешь

— Нет, понятия даже не имею, о чем ты говоришь.

— Не издевайся надо мной, Лео. Я не собираюсь произносить этого в слух.

— Это так ужасно? — я отталкиваюсь от дверного косяка и медленно начинаю подходить к девушке. — Или ты просто боишься того, что может последовать после этих слов, klein Lady?

— Лео, перестань, пожалуйста — с придыханием проговаривает она почти каждое слово.

Формально я ничего еще не сделал. Я даже и пальцем ее не тронул, просто подошел ближе, но уверен на все сто процентов, что она уже возбудилась, просто от того, что ее воображение смогло нарисовать весь тот спектр развратных игр, который есть между нами.

Которые все еще присутствуют между нами.

— Расслабься, я хотел подразнить тебя. Только и всего.

Проходит какое-то время, прежде чем спенсер уже окончательно пришла в себя и снова вернулась в реальность из своих фантазий в реальность.

— Здесь спокойно, — тихо говорит она, смотря в окно.

Я киваю.

— В этом был смысл.

Она смотрит на меня через плечо.

— Ты реально снял огромный дом просто потому что решил, что мне нужно место?

Я засовываю руки в карманы.

— Не только тебе.

— А кому ещё?

Я пожимаю плечами.

— Мне тоже.

Это правда. Потому что этот дом изначально не был про роскошь. Не про квадратные метры. И не про статус.

Мне просто хотелось место, где не нужно постоянно слышать чужие голоса. Где можно выключить голову хотя бы ненадолго.

И сейчас, наблюдая, как Спенсер снова начинает спорить с интерьером, я понимаю ещё кое-что.

Тишина в этом доме всё-таки была неполной. И почему-то именно сейчас это перестало казаться проблемой.

— Кстати, — снова начинает она, возвращаясь к главному вопросу человечества, — тут правда нужен розовый.

Я тяжело вздыхаю.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она улыбается, по настоящему, ласково и так тепло. Без привычной игры. Словно ребенок, который получил заветный подарок, который так давно хотел.

И это, наверное, первый раз за весь день, когда я понимаю, что перестал постоянно следить за тем, насколько она напряжена.

Потому что сейчас — нет.

— Покажешь кухню ещё раз? — спрашивает она внезапно.

— Ты уже видела кухню.

— Да, но теперь у меня появились замечания.

Я усмехаюсь.

— Это звучит угрожающе, не только моей психике, но и этому дому в целом.

— Не драматизируй ты так, не все так плохо. Выйти за рамки комфорта всегда полезно. Вспомни хотя бы то, как я купила тебе те штаны, я уверена, что ты их носишь, а не сжег их в тот же день.

Давайте, про штаны я просто промолчу. Не хочу даже вспоминать о том дне и то, что было после него.

Я иду рядом с ней обратно к лестнице. И впервые за долгое время замечаю простую вещь.

Иногда человеку действительно нужно просто другое пространство. Чтобы снова стать собой.

****

К тому моменту, когда мы закончили осматривать дом окончательно, за окнами уже давно стемнело.

Не просто стемнело — ночь успела полностью проглотить участок, сад, подъездную дорожку и высокие деревья за забором. В окнах отражались только тёплые лампы дома и редкие огни фонарей вдоль дорожек.

Спенсер стояла у панорамного окна на втором этаже, прижав ладонь к стеклу и рассматривая темноту за ним.

— Этот дом слишком большой, — сказала она наконец.

— Это жалоба?

— Нет. Констатация факта. Если я потеряюсь, искать меня будешь ты.

— Отлично. Значит, придётся развесить указатели.

Она усмехнулась.

После короткого спора мы решили остаться здесь до завтра. Слишком поздно ехать обратно. Слишком спокойно, чтобы разрушать этот вечер дорогой назад.

И, если честно, мне не хотелось возвращаться в кампус.

Совсем.

Через сорок минут на кухонном острове уже стояли коробки с китайской едой, соусы, пластиковые контейнеры и две банки колы.

Спенсер сидела на высоком стуле, поджав под себя одну ногу, и выглядела непривычно расслабленной.

— То есть ты серьёзно ненавидишь оливки? — спросила она, открывая коробку с лапшой.

— Это не ненависть. Это уважение к собственным вкусовым рецепторам.

— Боже, какой ты драматичный.

— Говорит девушка, готовая перекрасить целый особняк в розовый.

— Это инвестиция в эстетику.

Мы уже давно расправились почти со всей китайской едой. Контейнеры стояли на столе в беспорядке, палочки валялись рядом с коробкой риса, а сама Спенсер всё ещё сидела напротив меня с тем видом, будто этот дом окончательно выиграл у неё не только любопытство, но и хорошее настроение.

Я смотрел на неё больше, чем следовало бы, и, к счастью, не собирался это никому объяснять. Особенно себе.

Спенсер вообще оказалась на удивление счастлива от самого факта, что ей не придется нигде притворяться.

Усталость, которая ещё утром висела на ней тяжёлой тенью, испарилась почти полностью. Осталась только она — живая, внимательная, чуть более мягкая, чем в университете, но всё ещё с тем самым характером, который не позволял спутать её ни с кем другим.

И мне это нравилось. Больше, чем я хотел признавать.

Она в очередной раз посмотрела на свой телефон, экран которого вспыхнул уведомлением, и я заметил, как её лицо едва заметно поменялось. Не настолько, чтобы это увидел кто-то посторонний. Но я увидел.

Она снова проверила сообщение. Потом ещё одно.

А потом — будто что-то внутри у неё закрылось — положила телефон экраном вниз и чуть откинулась на спинку стула.

Настроение сменилось слишком быстро. Улыбка исчезла. Плечи стали жестче. Взгляд — осторожнее.

Я молча наблюдал за этим несколько секунд, потом спросил:

— Что случилось?

Она даже не смотрит на меня.

— Ничего.

Я медленно прищурился.

Спенсер говорила это так, как говорят люди, которые надеются, что собеседник по какой-то мистической причине решит им поверить без дополнительных доказательств. И я, конечно, не собирался.

— Похоже, у твоего "ничего" очень плохой характер, — заметил я.

Она выдохнула через нос и чуть поморщилась, будто не хотела продолжать разговор.

— Девочки из команды поддержки опять устроили катастрофу.

Ложь.

Даже не очень хорошая. Скорее лень, замаскированная под ответ. Я прекрасно видел, что это не "ничего серьёзного", но в этот момент решил не давить. Пока что.

Если она хочет сделать вид, что справляется сама — пусть. Я умею ждать. Иногда даже слишком хорошо.

— Маленькую гадость? — переспросил я ровно.

Она кивнула, всё ещё не глядя на меня прямо.

— Бекка случайно заказала новые помпоны не в тех цветах. Теперь все спорят, кто виноват.

Я не стал ничего добавлять. Не сейчас. Вместо этого просто продолжил есть, как будто разговор исчерпан. Потому что если человек врёт слишком быстро, ему обычно нужно не больше давления, а больше времени. А времени у нас, судя по всему, было достаточно.

Через какое-то время Спенсер снова ожила. Не полностью, но заметно. Она отпила воды, чуть откинула волосы с плеча и вдруг посмотрела в окно, где за стеклом уже лежала густая ночь.

— Стой.

— Что?

— Сад.

— Что сад?

Я перевёл взгляд на неё.

— Мы так и не посмотрели его. Когда мы приехали, я увидела его, — сказала она, будто вспомнила об этом только сейчас.

Я медленно поставил коробку с рисом на стол и посмотрел в темноту за стеклом. Сад ночью был лучше. Гораздо лучше. Фонари вдоль дорожек освещают только часть территории. Остальное растворяется в ночи.

Я не сразу ответил. Сначала просто посмотрел на неё. Она уже снова стала немного мягче — не настолько, чтобы потерять свой характер, но достаточно, чтобы разговор наконец перестал напоминать защитную дуэль. И это было хорошее состояние. Для нас обоих. По крайней мере, на ближайшие несколько минут.

— Сейчас? — спрашиваю.

— Уже поздно, — она пожимает плечами. — Днём было бы красивее.

Я молчу пару секунд. А потом внутри появляется мысль. Плохая. Очень плохая. И именно поэтому — идеальная.

Потому что я прекрасно помню. Её дыхание, когда она убегала. Её взгляд.

То, как адреналин превращал её из раздражающей принцессы в человека, который чувствует каждую секунду острее остальных.

И то, что ей это нравилось. Мне тоже. Просто по другим причинам.

— Почему не сейчас? Там никого нет.

Она поднимает взгляд, чуть хмурится, будто пыталась понять, к чему я клоню.

— И это должно меня успокоить?

— А должно пугать?

Она молчала секунду.

Я видел, как в её голове что-то щёлкает. Не страх. Не отторжение. Скорее осторожность. Она ещё не до конца поняла, что я хочу предложить, но уже чувствовала — это не просто прогулка по саду.

И, честно говоря, мне нравилось это ощущение. Мне нравилось, что её взгляд становится чуть внимательнее, чуть собраннее, когда я говорю нечто подобное.

Я чуть наклоняюсь вперёд.

— Территория закрыта. Камеры по периметру. Ворота автоматические. Здесь никого нет, кроме нас.

Она внимательно смотрит на меня и не понимает. Это даже забавно.

— Ты правда хочешь смотреть сад ночью? — спрашивает она.

— Хочу посмотреть его с тобой.

На секунду между нами становится тихо. Спенсер опускает взгляд.

Вместо ответа, она посмотрела в окно, в темноту за стеклом. И вот тут я понял, что настойчивость уже сработала.

Она ещё не была настороженной в полном смысле. Но в ней что-то сдвинулось. Лёгкое напряжение. Любопытство. И та тонкая грань, за которой человек уже не просто слушает, а решает, идёт ли он дальше.

— Если там окажется маньяк, я обвиню тебя.

Я встал из-за стола почти беззвучно и подошёл к ней ближе. Просто так, чтобы она почувствовала: я это решение уже услышал и принял.

— Если там окажется маньяк, у него будут проблемы.

Она закатывает глаза. Но поднимается следом.

На этот раз она улыбнулась — чуть заметно, но по-настоящему. И в этот момент я окончательно понял, что хочу вывести её туда не просто ради прогулки.

Мне нравилась идея сада ночью. Нравилось то, как темнота меняет пространство. Нравилось, как в этом доме всё сразу становится тише и острее.

И, да, мне нравилось представить, как Спенсер идёт впереди меня — немного настороженная, немного возбуждённая этим ощущением границы, немного готовая к тому, что сейчас всё вокруг станет более живым.

Не опасным для неё по-настоящему. Но достаточно близким к этому, чтобы кровь в её венах пошевелилась.

И, чёрт возьми, я слишком хорошо видел, как именно на неё действует эта грань.

Она могла сколько угодно держать свой характер в руках, но стоило ей оказаться в ситуации, где есть риск, движение, неизвестность — и в ней включалось что-то совсем другое. Не слабость. Не паника. Именно интерес.

Тот самый острый, почти электрический отклик, который у людей с сильным контролем обычно прорывается только тогда, когда им наконец перестают мешать чувствовать.

Я не собирался делать ничего лишнего. Пока что.

Но идея пройтись с ней по тёмному саду уже сама по себе казалась слишком правильной.

— Пойдём, — сказал я.

Спенсер встала не сразу, а потом всё-таки обошла стол и подошла ближе, поправив рукав и бросив на меня тот самый взгляд, в котором уже смешивались интерес и осторожность.

— Ты правда уверен, что там никто не сможет нам помешать?

— Уверен.

— Совсем?

Я посмотрел на неё спокойно.

— Спенсер, это не чей-то чужой двор. Здесь никто не появится случайно. А если и появится — это будет очень плохое решение с его стороны.

Она пару секунд молчала, потом выдохнула, чуть качнув головой.

— Ладно.

Через несколько минут мы уже стоим у стеклянных дверей, ведущих во внутренний двор.

За ними — длинные дорожки, деревья, беседка вдалеке и ночной сад, который днём выглядел аккуратным, а сейчас казался почти чужим.

Спенсер невольно подходит ближе. Совсем немного.

Я замечаю.

Потому что теперь ночь принадлежит только нам. А значит, торопиться некуда.