Глава 9

ВСЕ ТРИГГЕРЫ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ В МОЕМ ТГК "Кровавые истории" (Krovavstory )Приятного прочтения!

Неаполь. Весна 1985 года.

В то утро Аврора проснулась с мыслью, что сегодня они сбегут.

Не навсегда — она ещё не была готова к «навсегда». Но на целый день. Туда, где нет Генри, нет охранников, нет уколов, нет тишины, которая давит сильнее крика. На озеро. В пещеру, которую она нашла прошлой весной, когда убегала от грозы.

Она вскочила с кровати, натянула лёгкое сиреневое платье — то самое, которое мама сшила ей перед смертью, — и босиком побежала по коридору. Пол был тёплым от солнца, проникающего сквозь высокие окна.

Дверь в комнату Кейна была приоткрыта.

Он не спал. Сидел на кровати, скрестив ноги, и что-то строгал перочинным ножом — единственной вещью, которую Генри разрешил ему оставить. «Пусть учится работать руками. Меньше будет думать».

— Кейн! — Аврора влетела в комнату, даже не постучав. — Вставай! Мы идём на озеро!

Он поднял голову. Серые глаза смотрели без эмоций, но уголок губы чуть дрогнул — единственный признак того, что он рад её видеть. За полгода она научилась читать его. Не по словам — он говорил мало. По движениям. По тому, как он наклонял голову, как задерживал дыхание, как смотрел на неё чуть дольше, чем требовалось.

— Озеро? — переспросил он.

— Да! Там пещера. Я нашла её в прошлом году. Мы будем исследовать! — Она подпрыгнула на месте. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Он отложил нож и деревяшку. Встал, потянулся — худой, угловатый, в поношенной футболке, которая была ему велика.

— А Генри?

— Уехал. По делам. До вечера. — Она схватила его за руку. — Никто не узнает. Обещаю!

Он посмотрел на её пальцы, обхватившие его запястье. На секунду его лицо стало странным — будто он пытался вспомнить что-то, что забыл. Потом моргнул, и пустота вернулась.

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Они выскользнули через сад.

Старый Энрико возился у розовых кустов и сделал вид, что не заметил их. Он всегда делал вид. Аврора знала, что он покрывает их перед Генри, и любила его за это — тихой, благодарной любовью, которую не высказывала вслух.

За садом начиналось поле. Лавандовое. Белла посадила его, и теперь оно цвело буйно, яростно, будто пыталось кричать за ту, которая больше не могла говорить. Сиреневые волны уходили к горизонту, сливаясь с выцветшим от жары небом.

Аврора побежала первой, раскинув руки, как крылья. Лаванда хлестала по голым ногам, оставляя на коже пыльцу и горьковато-сладкий запах. Она смеялась — звонко, свободно, так, как никогда не смеялась в доме.

Кейн шёл следом. Медленнее. Он смотрел на неё — на её развевающиеся волосы, на сиреневое платье, которое делало её почти невидимой среди цветов, на босые пятки, мелькающие в траве. И что-то в его груди — там, где «Красный феникс» ещё не успел выжечь всё до конца, — сжималось. Не больно. Странно. Как будто он забыл что-то важное и вот-вот вспомнит.

Они шли через поле около часа. Аврора болтала без умолку — про школу, про то, что Генри снова вызывал доктора с «витаминами», про то, что она ненавидит эти уколы, потому что после них голова болит и сны становятся серыми. Кейн слушал. Не отвечал, но слушал. Иногда кивал. Один раз, когда она споткнулась о корень, он подхватил её под локоть — быстро, не думая. Она поблагодарила улыбкой. Он отвёл взгляд.

Озеро открылось внезапно — серебряное, гладкое, как зеркало, в оправе из старых ив. Вода была такой прозрачной, что виднелось каменистое дно и стайки мелких рыб, снующих между водорослями.

— Смотри! — Аврора показала на скалистый выступ на дальнем берегу. — Там пещера!

Они обошли озеро по узкой тропинке, цепляясь за ветки и скользя по влажной траве. Вход в пещеру был низким, скрытым за кустами дикой ежевики. Кейн раздвинул колючие ветки, пропуская Аврору вперёд, и она юркнула внутрь, как ящерица.

Внутри было прохладно и сумрачно. Свет проникал только через вход и через узкую трещину в своде, падая на каменный пол золотистым лучом. Пахло сыростью, мхом и чем-то древним — как в церкви, куда их однажды водили на экскурсию.

— Это наше место, — сказала Аврора, оглядываясь. — Только наше. Никто не знает о нём.

Кейн осмотрел пещеру. Провёл рукой по шершавой

стене. Поднял с земли плоский камешек, повертел в пальцах.

— Почему ты делишься им со мной? — спросил он.

Он редко задавал вопросы. Обычно просто принимал то, что происходило, как принимают погоду — без оценки, без эмоций. Но сейчас в его голосе прозвучало что-то. Любопытство? Неуверенность? Аврора не знала, как назвать это, но почувствовала: вопрос важен.

— Потому что ты мой брат, — просто ответила она.

Он посмотрел на неё. Долго. Серые глаза были непроницаемы, но что-то в них шевельнулось — как рыба в тёмной воде.

— Я не твой брат, — сказал он. — Генри так говорит, но это неправда. У меня нет семьи. Я... ничей.

Аврора нахмурилась. Она не понимала, как можно быть «ничьим». У всего есть хозяин. У дома — Генри. У сада — Энрико. У лавандового поля — мама, даже после смерти. У неё самой... у неё самой, кажется, никого не было, кроме этого странного мальчика с пустыми глазами, который не улыбался, но почему-то был единственным, рядом с кем она чувствовала себя в безопасности.

— Тогда будь моим, — сказала она. — Не братом. Просто... моим. А я буду твоей.

Он ничего не ответил. Но когда она протянула ему руку, он взял её. Пальцы у него были холодными, несмотря на жару, и немного дрожали.

Они провели в пещере несколько часов.

Кейн нашёл ржавый нож в расщелине между камнями — старый, с деревянной рукояткой, покрытой трещинами. Они решили, что это сокровище, спрятанное кем-то давным-давно, и торжественно объявили пещеру «местом, где хранятся тайны».

Аврора плела венок из лаванды, которую нарвала по пути.

Она сидела на камне, высунув от усердия кончик языка, и переплетала стебли, стараясь, чтобы вышло ровно. Кейн строгал что-то своим ножом — она не видела что, он отвернулся.

— Готово! — Она вскочила и водрузила венок ему на голову.

Он замер. Медленно поднял руку, коснулся цветов. На его лице появилось странное выражение — будто он не понимал, что с этим делать.

— Зачем? — спросил он.

— Потому что ты теперь король пещеры, — засмеялась она. — А я — королева. И мы будем править здесь.

Он не снял венок. Так и сидел — худой мальчик в поношенной футболке, с лавандовой короной на спутанных волосах, и смотрел на девочку, которая смеялась, глядя на него, и почему-то не видела того, что видели все остальные: Монстра. Оружие. Субъекта Ноль-Семь.

Она видела просто Кейна.

Он не знал, что с этим делать. Но ему не хотелось, чтобы это заканчивалось.

— Смотри.

Он протянул ей то, что строгал всё это время.

Маленькая деревянная фигурка. Лошадка. Грубая, несовершенная — одна нога короче другой, грива намечена несколькими косыми линиями, хвост обломан. Но это была лошадка. Её лошадка.

— Ты сделал это для меня? — прошептала Аврора.

Он пожал плечами.

— Ты говорила, что любишь лошадей. Что хочешь научиться ездить верхом.

— Я... — Она сглотнула ком в горле. — Спасибо.

Она взяла фигурку в ладони — осторожно, как величайшую драгоценность. Провела пальцем по деревянной гриве, по кривым ногам, по морде, на которой Кейн даже попытался вырезать глаза — две неровные точки.

— Я назову её Звёздочка, — сказала она. — Потому что у неё глаза как звёзды.

— У неё вообще нет глаз, — заметил Кейн.

— Есть. Просто ты их не видишь. — Она прижала лошадку к груди. — Я буду хранить её всегда. Всегда-всегда.

Он не ответил, но что-то в его лице изменилось. На секунду — на одну короткую, почти незаметную секунду — его губы дрогнули. Не в улыбке. В чём-то, что было похоже на улыбку, но не смело ею стать.

Солнце клонилось к закату, когда они вылезли из пещеры. Озеро стало золотым, ивы отбрасывали длинные тени, воздух наполнился вечерней свежестью и стрекотом цикад.

Они сидели на берегу, опустив ноги в тёплую воду, и молчали. Лошадка лежала у Авроры на коленях. Ржавый нож — у Кейна в кармане.

— Кейн, — тихо сказала Аврора.

— Что?

— А когда мы вырастем, мы уедем отсюда? Вместе?

Он долго не отвечал. Смотрел на воду, на закат, на ласточек, чертящих небо над озером.

— Куда? — спросил он наконец.

— Куда угодно. Где нет Генри. Где нет уколов. Где можно просто... быть.

— И где есть лаванда, — добавил он.

— И где есть ты, — сказала она.

Он повернулся к ней. В его серых глазах, обычно пустых, как зимнее небо, что-то теплилось — слабое, уязвимое, как росток, пробившийся сквозь асфальт.

— Я никогда тебя не брошу, Лора, — сказал он. — Даже если меня увезут. Даже если ты забудешь меня. Я найду тебя. Всегда.

— Я всегда буду ждать, — прошептала она. — Даже если не буду помнить, кого жду.

Он взял её за руку. Холодные пальцы сомкнулись вокруг её тёплой ладошки. Они сидели так, пока солнце не село, и лавандовое поле за их спинами не стало синим в сумерках, и первые звёзды не проступили на небе, как обещания, которые невозможно сдержать, но невозможно и забыть.

Назад они шли в темноте, держась за руки, чтобы не потеряться.

У ворот поместья их встретил Энрико. Он ничего не сказал — только покачал головой и жестом показал: быстро в дом, пока Генри не вернулся. Аврора на бегу сунула ему в карман лавандовый бутон и убежала в дом.

В своей комнате она легла в кровать, сжимая в кулаке деревянную лошадку. На подушке лежал засушенный лавандовый цветок — Кейн, наверное, положил, пока она умывалась. Она улыбнулась в темноту и закрыла глаза.

«Я никогда тебя не брошу, Лора».

«Моё сердце будет помнить».

Она заснула с этими словами, не зная, что совсем скоро его увезут. Что ей сотрут память. Что она забудет озеро, пещеру, лошадку, лавандовый венок на его голове и серые глаза, которые смотрели на неё не как на «объект А-04», а как на целый мир.

Но где-то глубоко — там, куда не дотянулся «Красный феникс», — её сердце действительно помнило.

Оно ждало.

Все эти долгие двенадцать лет.

***

Бункер на окраине Неаполя. 2002 год. Ночь.

Кейн сидел снаружи, прислонившись спиной к холодной бетонной стене.

Он не спал. Он почти никогда не спал — сон приносил образы, которые «Красный феникс» не успевал заблокировать. Сегодня образы были особенно яркими.

Озеро. Пещера. Девочка в сиреневом платье.

Она смеётся. Она надевает ему на голову лавандовый венок. Она говорит: «Ты теперь король пещеры».

Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

«Это просто сон. Этого не было. Я — Семь. У меня нет прошлого».

Но запах лаванды — горьковато-сладкий, как само детство — всё ещё стоял в носу. И её голос: «Моё сердце будет помнить».

— Чёрт, — прошептал он в темноту.

За бетонной стеной, в бункере, Аврора спала на жёстком матрасе, сжимая в кулаке ржавый гвоздь. Ей снилось озеро, пещера и мальчик с серыми глазами, который обещал никогда её не бросать.

***

Утро. Бункер. 2002 год.

Сознание Авроры возвращалось слоями - боль в запястьях, холод бетона под пылающей щекой, вкус запекшейся крови на разбитой губе. Она не сразу поняла, где находится. А когда поняла - не захотела открывать глаза.

Тишина была неестественной. Не как в пустом доме - звонкая, с эхом шагов. Эта тишина давила на барабанные перепонки, как толща воды. Ни ветра, ни птиц, ни голосов. Только слабый треск керосиновой лампы в другом конце бункера и собственное дыхание.

Она приподнялась на локтях - и ребра пронзило острой болью, выбивая воздух из легких и напоминая ей о вчерашних испытаниях. Она заставляет себя сделать вдох и внимательнее осмотреть помещение.

В противоположном углу валялся старый матрас.

Пустой, но смятый. Значит, он был здесь. Он спал здесь. С ней.

Это не укладывалось в голове. Человек, который отрезал палец ее мужу и сломал ему руки. Будто это были просто хрупкие палки, - спал в двух метрах от нее. И она все еще жива.

Она поднялась на ноги, одной рукой держась за ребра, а другой - за холодную стену. Ее ноги дрожали, еле выдерживая полный вес тела. Свадебное платье — ещё вчера белое, а теперь серое от грязи и бурое от засохшей крови — волочилось по бетону, цепляясь за каждую выбоину.

Ее глаза судорожно метались по бункеру, пытаясь запомнить каждую деталь и слабое место, будто у нее критически мало времени.

Она вспомнила слова Генри:

«Слабые места - это выход. Изучай».

От одного хриплого голоса, от одного имени к горлу подкатила желчь. Во рту появился вкус горечи, а глаза защипло от подступивших слез.

Ее взгляд зацепился за трещину в бетоне. Тонкая, но есть.

Под самым потолком зияло вентиляционное отверстие, затянутое плесенью. Слишком узкое, чтобы пролезть.

Дверь.

Она скрипя зубами потащила себя к двери, впиваясь ногтями в перила так, что один ноготь с хрустом сломался и упал на соседнюю ступеньку.

Она навалилась на дверь всем телом, ударяясь плечом о гнилую, деревянную обшивку. Дверь не поддавалась

Дверь не поддалась.

Аврора ударила по ней кулаком — раз, другой, третий, — пока костяшки не заныли тупой болью, а по пальцам не потекла кровь из содранной кожи. Она замерла, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодному металлу. Металл пах ржавчиной и сыростью. Как детство. Как сарай Энрико, где она пряталась от грозы.

Энрико.

Она зажмурилась. Не сейчас. Не сейчас думать о нём. О том, знает ли он, что она жива. О том, что Генри мог с ним сделать.

Она оттолкнулась от двери и медленно, придерживаясь за стену, побрела обратно к матрасу. Тело слушалось плохо. Каждое движение отдавалось в рёбрах тупой, ноющей болью. Свадебное платье — ещё вчера белое, а теперь серое от грязи и бурое от засохшей крови — волочилось по бетону, цепляясь за каждую выбоину.

Она опустилась на матрас и закрыла глаза.

Выхода не было.

Были только четыре бетонные стены, которые, по ощущениям, начали постепенно сжиматься, вытесняя воздух и силы.

Она не знала, сколько прошло времени. Минут десять. Может, час. В бункере время текло иначе — медленно, вязко, как холодная патока. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на керосиновую лампу. Та едва слышно шипела, пожирая остатки топлива, и отбрасывала на стены пляшущие тени.

За стеной что-то загудело. Низко, утробно. Может быть генератор. Может быть, что-то другое. Звук прошёл сквозь бетон и затих.

А потом заскрежетал засов.

Аврора вскинула голову. Сердце ударило в грудь — тяжело, гулко, как молот по наковальне. Она рефлекторно схватилась за край матраса, хотя прекрасно понимала: бежать некуда. Оружия нет. Сил нет. Она — в ловушке.

Дверь открылась.

Он вошёл бесшумно — для человека его габаритов это казалось невозможным. Та же чёрная одежда, те же тяжёлые ботинки на толстой подошве, тот же тактический жилет. Но маски не было.

Аврора увидела его лицо впервые при свете.

Оно было... неправильным. Не уродливым - неправильным. Как картина, нарисованная несочетаемыми оттенками. Черты лица - резкие, грубые. Шрам через левую бровь - старый, побелевший от времени. Еще один - на скуле, ярче и свежее.

И глаза.

Серые, пустые. Как небо перед грозой, когда облака затягивают все, и не остается ни единого проблеска. Проблеска жизни.

Она уже видела эти глаза - в прорезях маски. Видела их раньше. Где-то. Когда-то. Где всегда пахло лавандой и свободой.

Он не смотрел на неё. Он прошёл к ржавому ящику в центре бункера и поставил на него три вещи: жестяную банку без этикетки, пластиковую бутылку с водой и блистер таблеток.

— Ешь, — сказал он.

Голос был низким, ровным, без единой эмоции. Так говорят не люди - так говорят машины. Или врачи . Или те - кто перестал быть человеком.

Аврора не двинулась.

— Или не ешь, — Он сел на перевёрнутый ящик и достал пистолет из-за пояса. — Мне все равно.

Движения были автоматическими, выверенными до миллиметра — затвор, пружина, ствол, — каждая деталь ложилась на ткань с тихим металлическим стуком.

Аврора смотрела на его руки. Те самые, что вчера отрезали палец Саймону. Те же руки выдернули её с карниза, когда она падала в пустоту. Те же руки сейчас спокойно, почти нежно протирали ствол промасленной тряпкой.

— Кто ты? — спросила она.

Она уже спрашивала это вчера. Он не ответил и тогда.

— Зачем я тебе? — продолжала она. — Ты работаешь на кого-то? На врагов Генри? На Сальери?

— Нет.

— Тогда что? Выкуп? Информация? Ты хочешь пытать меня?

Он поднял глаза от пистолета. Впервые за всё время посмотрел на неё прямо — и от этого взгляда у неё похолодело в груди. Не потому что он был злым. Потому что он был никаким.

— Мне не нужно тебя пытать, — сказал он. — Ты сама всё расскажешь. Рано или поздно.

— Я ничего тебе не скажу.

— Скажешь. — Он вернулся к пистолету. — Не сегодня — завтра. Не завтра — через неделю. Я умею ждать.

Аврора сглотнула. В горле было сухо, как в печи. Она покосилась на бутылку с водой, но не прикоснулась к ней. Не хотела показывать слабость. Не хотела принимать от него ничего.

— Где мы? — спросила она.

— Под землёй. Бывший военный бункер. В радиусе десяти километров — ни души. Ты можешь кричать сколько угодно — никто не услышит.

— Ты продумал это.

— Я продумываю всё.

Она замолчала. Смотрела, как он собирает пистолет обратно — так же методично, как разбирал. Затвор. Пружина. Ствол. Щелчок — и оружие снова стало единым целым.

— В какой части дома кабинет Генри? — спросил он, не поднимая головы.

Вот оно. Допрос.

Аврора усмехнулась разбитыми губами. Усмешка вышла кривой, болезненной, но она надеялась, что выглядит дерзко.

— Пошёл к чёрту.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ожидал.

— Окна кабинета выходят на сад или на внутренний двор?

— Я не скажу тебе ничего.

— Сколько человек в ночной смене охраны?

— Хоть сто. Хоть тысяча. Тебя убьют, как только ты туда сунешься.

Он отложил пистолет. Поднялся. Сделал шаг к ней — один, всего один, но этого хватило, чтобы воздух в бункере стал плотнее, а тени от лампы заплясали на стенах.

Аврора вжалась спиной в холодный бетон, но не отвела взгляда. Она смотрела на него снизу вверх — на его лицо без эмоций, на шрам через бровь, на жилку, которая едва заметно пульсировала на шее. Живой. Всё-таки живой.

— Твой отец уничтожил меня, — сказал он тихо. — Двенадцать лет. Камера. Препараты. Ток. Ты не знаешь, что это такое — когда тебе стирают память, пока ты не перестаёшь помнить собственное имя. Когда тебе приказывают убивать, а ты не можешь отказаться, потому что тебя научили: ты — оружие. У оружия нет выбора.

Она молчала. Он продолжал:

— Я не мщу тебе. Ты — не цель. Ты — ключ. Генри забрал мою жизнь. Я заберу то, что дорого ему. Это справедливо.

— Справедливо? — Голос Авроры дрогнул, но она не дала ему сорваться. — Похитить невесту в первую брачную ночь, изувечить её мужа, запереть в яме и допрашивать — это справедливо?

— Я не убил тебя, — сказал он. — Мог. Не стал.

— О, какая милость! — Она почти выплюнула эти слова. — Ты хочешь, чтобы я сказала «спасибо»? За то, что ты не прикончил меня, как того охранника в лаборатории? Как ту девочку, которую тебе приказали убить?

Он замер.

Всего на секунду. На долю секунды. Но Аврора увидела: что-то дрогнуло в его лице. Не страх. Не гнев. Что-то другое — что-то, чему она не могла подобрать названия. Словно трещина пробежала по стеклу и тут же исчезла.

— Откуда ты знаешь про девочку? — спросил он. Голос стал тише, но от этого только страшнее.

Аврора поняла, что переступила черту. Но отступать было некуда.

— Ты говорил во сне, — солгала она. — Прошлой ночью. Ты сказал: «Я не хотел. Ей было пять».

Это был блеф. Чистый блеф. Она не слышала ничего такого — прошлой ночью она вообще не спала. Но она надеялась, что попадёт в цель.

Кейн смотрел на неё. Долго. Слишком долго. В его глазах — серых, пустых — что-то происходило. Что-то, чего он сам, кажется, не понимал.

Потом он отвернулся.

— Ты ошибаешься, — сказал он ровно. — Прошлой ночью я не спал.

Он отошёл к двери. Аврора выдохнула — только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала.

У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— Ешь. У тебя сотрясение и трещина в ребре. Если умрёшь раньше времени, это нарушит мои планы.

— А если я не стану есть?

Он обернулся через плечо. Взгляд — холодный, оценивающий, как у хирурга перед операцией.

— Тогда я накормлю тебя силой. Поверь, тебе это не понравится.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул — металлический, окончательный звук.

Аврора осталась одна.

Она сидела, прижавшись спиной к стене, и смотрела на банку консервов. Потом медленно, преодолевая отвращение к самой себе, взяла её и открыла. Тушёнка. Холодная, жирная, с белыми вкраплениями застывшего жира. Пальцы дрожали, но она ела — жадно, не чувствуя вкуса, запивая тёплой водой из пластиковой бутылки.

Ей нужны силы. Силы для того, чтобы найти его слабое место. Дождаться момента. И ударить.

Она доела, вытерла рот тыльной стороной ладони и откинулась на матрас. Потолок был серым, в ржавых разводах. Где-то капала вода — мерно, как метроном. Кап. Кап. Кап.

«Ты — ключ», — сказал он.

«Я не ключ, — подумала она, закрывая глаза. — Я — Аврора Эвергрин. И я выживу. Назло Генри. Назло Саймону. Назло тебе».

***

Больница Неаполя. 2002 год.

Запах антисептика. Белые стены. Стерильная тишина, которую нарушает только писк мониторов и шуршание одеяла.

Саймон лежал в больничной койке - загипсованные руки поверх одеяла, челюсть зафиксирована, лицо покрыто отёкшими синяками.

Он смотрел в потолок и прокручивал в голове одну и ту же сцену. Окно, взрыв, фигура в маске. Хруст собственных костей. Кровь Авроры на его губах.

Его бросало в дрожь от ярости, когда он вспоминал свое унижение. Свою слабость.

Дверь открылась без стука.

Марко сальери, отец Саймона, вошёл в палату, заполнив её запахом дорогого одеколона и сигар. За его спиной закрылась дверь, отсекая коридор и лишние уши.

— Рассказывай, — Сказал он, усаживаясь в кресло напротив кровати. — Все, что видел.

— Я уже рассказывал. Вашим людям. Утром. — Хрипло пробормотал Саймон. Говорить было больно — челюсть фиксировали, каждое слово давалось с усилием.

— Теперь расскажи мне. — Потребовал Марко.

— Он был один. В уродливой маске. Попал через окно... Я не успел.

— Как он выглядел?

— Высокий. Плечи - широкие. Одежда чёрная, полностью. Он двигался быстро. Слишком быстро. Я даже не...

Марко не дослушал и перебил сына.

— Что он говорил?

— Ничего. Почти ничего. Когда уже бил - молчал.

Марко откинулся в кресле, сверля сына взглядом. Что-то в его лице изменилось.

— Ты сказала моим людям, что он назвал ее по имени. Не Аврора.

Саймон замер. Он почти забыл этот момент — слишком много боли и унижения. Но сейчас, под пристальным взглядом его отца, память услужливо подбросила деталь.

— Лора, — прошептал он. — Он назвал ее Лорой. Когда уже вытаскивал. Я слышал.

Марко молчал, переваривая информацию. Затем встал и поправил манжеты.

— Ты сделал достаточно. Лежи и восстанавливайся.

— Что ты собираешь делать?

— То, что должен. — Марко направился к дери и, не оборачиваясь, добавил: — И еще, сын. Когда её найдут — она твоя.

Саймон промолчал, не в силах кивнуть. Но в его глазах мелькнуло желание. Желание обладать и мстить.

Он остался один. Он смотрел на потолок и представлял, как сжимает горло Авроры. Как постепенно душит ее.

Чтобы она видела его власть. Чтобы она видела его глаза и понимала: Он вернул долг.

***

Поместье Эвергрин.

Кабинет тонул в полумраке. Генри сидел за столом, когда дверь открылась без стука и вошёл Марко. Он не спрашивал разрешения — просто вошел и встал напротив, опираясь кулаками на стол.

— Твоя дочь исчезла. Мой сын в больнице со множеством переломов и синяков. Свадьба сорвана. Я хочу знать, кто это сделал.

Генри поднял голову медленно, как змея, которую потревожили в собственной норе. Его лица было бесстрастно. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Я уже сказал тебе — старый должник.

— Должник не называет твою дочь детским прозвищем, Генри. — Марко наклонился ближе, в его голосе слышалось раздражение. — Лора. Так он ее называл. Кто он?

Генри молчал секунду. Две. Три.

— Приёмыш, — сказал наконец он. — Мальчишка, которого я взял из приюта очень давно. Он должен был умереть. — Генри снова замолчал и медленно выдохнул. — Я совершил ошибку.

— Совершил ошибку? — Марко выпрямился. — Ты не предупредил меня, что твой пёс сбежал из лаборатории. Ты не предупредил, что он мог явится на свадьбу. Мой сын заплатил за твою ошибку пальцем и руками, Генри. Пальцем и руками.

— Я найду его. — Голос Генри звучал ровно, но в нем слышалось напряжение. — И верну твою невестку.

— Неделя. — Марко отчеканил слово, как выстрел. — Если через неделю её не будет и ты не принесёшь голову этого щенка — сделка расторгается. И тогда я буду решать проблему своими методами.

Он развернулся и вышел, оставив дверь распахнутой.

Генри остался в оглушительной тишине.

Он выдвинул ящик стола и достал нож. Ржавый. Старый. Тот самый, который дети когда то нашли в речке. Он хранил его все эти годы. Как напоминание о том, что слабость наказуема. Что незаконченные дела возвращаются.

Он провёл лезвием по собственному пальцу — тонкая полоска алой крови просочилась сквозь рану.

Это даже не вызвало эмоций. Только холод.

— Ты должен был забыть, — Сказал он в пустоту. — Я приказал стереть тебя до основания. Что пошло не так?

Ответа не было. Только ветер за окном, только тени лампы на стене, только где-то далеко — вой сирены, затихающий в ночи.