Пролог

Валтор.

— Вы хоть знаете, кто его отец?

— Эй, твой отец тебя всё ещё не расчленил?

— Ты — грёбаный сын серийного убийцы!

— Гори в аду, вместе со своей матерью!

— Если твой отец такой, значит и ты тоже будешь!

— Умри! Умри! Умри!

Кто сказал, что дети не расплачиваются за грехи родителей? Напротив, они тонут в них, как в черной трясине, где каждый вздох — это напоминание о проклятии, унаследованном с кровью. Мои детские годы были пропитаны тенями, что тянулись от отцовских преступлений, душными и липкими, как запах гнили в заброшенном подвале.

С самого рождения на мне висела мишень — сын серийного убийцы и насильника юных девственниц. Грехи отца впитались в мою кожу, отравляя каждую клетку, и я давно осознал: расплата будет жестокой, неизбежной, как ржавчина, разъедающая металл изнутри. Я родился в клетке, где стены — это шепотки соседей, а решетки — презрение глаз, что следят за каждым моим шагом.

Кристиан Готтал — самый разыскиваемый и опасный серийный убийца в штате Ванкувера. На его счету тридцать две изувеченные жизни, не просто убитые, а разорванные в клочья, подвергнутые пыткам, от которых даже в морге тела не опознаешь: лица стертые, как маски из кошмаров, кости сломаны в немыслимых углах, а воздух вокруг пропитан металлическим привкусом крови и страха. Он не просто убивал — он коллекционировал агонию, смакуя каждый хрип жертвы. А его фетиш… насиловать несовершеннолетних школьниц, ломать их невинность с садистской нежностью, оставляя в их глазах пустоту, что никогда не заполнится.

Моя мать, Ванесса Готтал, была одной из его жертв. Поправка: его первой игрушкой в этом аду. Других он убивал, но ее сохранил как трофей — живое напоминание о начале его безумия, о том, как он сломал хрупкую девочку и сделал ее своей вечной пленницей. В тринадцать лет Ванесса столкнулась с этим зверем, который шептал ей о любви, обещая весь мир, впиваясь в ее детскую психику когтями манипуляции. Он был старше на добрых двенадцать лет — красивый, как дьявол в человеческой шкуре, только что окончивший институт. Никто не знал, что под маской обаятельного Кристиана скрывался хищник, подглядывающий в окна, вынашивающий план разорвать ее девственность, как паутину. Ночи напролет он наблюдал за ней из тени, его дыхание сливалось с ветром, а глаза горели голодом.

Спустя месяцы, в дождливый март, когда Ванесса плелась из школы, промокшая до нитки, дрожа от холода, что пробирал до костей, она увидела его — таинственного парня, в которого влюбилась мгновенно, не ведая о яме, в которую шагнет. По щелчку пальцев, как в кошмарном сне. Может, ее тянуло к старшим, или это бушевали подростковые гормоны, смешанные с одиночеством. Ванесса никогда не могла объяснить, но в тот ливень она доверилась незнакомцу, позволила увести себя в тайное место — заброшенный сарай, где пахло плесенью и отчаянием.

На следующий день тетя нашла ее на берегу реки: тело избитое, изуродованное, одежда разорвана в лохмотья, кожа в синяках и царапинах, а между ног — следы насилия, что жгло, как кислота. Но самым жутким был не ужас в ее глазах — а отсутствие слез. На ее лице застыла усталая, сломанная улыбка, словно она уже сдалась тьме внутри него.

— Он сказал, что у нас с ним будет ребенок, — прохрипела Ванесса, глядя в серое небо мечтательным, пустым взглядом. — У нас будет мальчик, тетя.

Через несколько дней она исчезла навсегда из родного села, унеся с собой тайну, что грызла ее изнутри. Они уехали недалеко — в другой штат, но все равно в Ванкувере, в лабиринт теней большого города.

Ванесса была слишком малой, слишком глупой… и беременной. Ее разум, еще детский, не мог осознать: это не любовь, а педофилия, одержимость психопата, что пожирает душу. Они ютились в захудалом, пропахшем плесенью доме, где стены шептали эхом его лжи. Когда она думала, что он уходит на "работу", он охотился — выискивал новых жертв, возвращаясь с кровью под ногтями и безумным блеском в глазах.

За месяц до родов копы выследили Кристиана и заперли в клетке на два года. Доказательств убийств не хватило — он был хитрым, как змея, — но соседи видели, как он приставал к их дочерям, и нашли зацепку. Даже в зале суда, с животом, полным его отродья, Ванесса прильнула к нему в поцелуе, отрицать ошибку до последнего вздоха, ее губы дрожали от смеси страха и иллюзии.

Ровно через два года его выпустили, и на улице ждала не такая уж маленькая, но все еще несовершеннолетняя Ванесса с двухлетним ребенком на руках — мной, его копией, отмеченной проклятием. Впервые Кристиан взял сына на руки, и в его глазах вспыхнуло восхищение — темное, собственническое. Он решил слепить из меня свою тень: папиного мальчика, наследника ада.

Через две недели они поженились — за взятку, ведь деньги могут купить даже брак с ребенком. Но это был не союз — это была тюрьма.

Все шло "хорошо", пока Кристиан не начал тащить в дом девчонок возраста Ванессы, трахая их грубо, на ее глазах, вонзаясь в их плоть с рычанием, что эхом отдавалось в стенах. Воздух пропитывался запахом пота, крови и ее безмолвных слез.

Однажды двухлетний ребенок — я — заревел в истерике, и Ванесса бросилась на кухню, мешая смесь дрожащими руками. Там, на грязном столе, ее муж вонзался в незнакомую девушку, ее стоны смешивались с моим плачем, а глаза Ванессы потухли навсегда. Даже после этого Кристиан не отпустил ее — он держал цепями из страха и зависимости.

Он продолжал тащить женщин, жрал наркотики, что жгли его изнутри, и все чаще убивал — тела прятал в подвалах, где они гнили в темноте. Когда Ванессе стукнуло восемнадцать, она была сломанной куклой: без работы, без образования, даже без школьного аттестата. Жизнь кончилась, не начавшись, оставив лишь пустую оболочку, что бродила по дому, как призрак.

Когда мне исполнилось десять, отца наконец засадили пожизненно — срок, которого он заслуживал, как никто. Но проклятие перешло ко мне. Стоило переступить порог класса, как оскорбления обрушивались градом, острые, как ножи, впивающиеся в плоть.

— Почему этот сын убийцы еще не сдох?

— Запретите ему ходить в школу!

— У нас в классе учится будущий серийный убийца!

Даже учительница, восседавшая за столом с фальшивой важностью, не заткнула рты — лишь бросила на меня косой, отравленный взгляд, полный презрения, и кивнула на последнюю парту, пустую и отверженную, как я сам.

Как всегда. Я не разговаривал ни с кем — здесь меня сторонились, как чумы. Я был призраком: видимым, но неузнанным, шепотки преследовали меня, как тени. Однажды услышал, как эта же учительница шипела другой: "Неудачный аборт". Я редко говорил — забывал звук своего голоса. Только с мамой перекидывался парой слов, и этого хватало, чтобы не сойти с ума в этой пустыне.

Как отшельник в капюшоне, скрывающем лицо в тени, я опустился на последнюю парту, доставая ручку и тетрадь. Руки дрожали от накопленной ярости.

— Эй, твоя мамка случайно не насилует несовершеннолетних мальчиков? — хмыкнул Зак, сидевший впереди, его голос сочился ядом.

Я сделал вид, что не слышу, уставившись в тетрадь, выписывая урок, который выучил заранее. Я всегда был отличником, но это никто не замечал — я тонул в невидимости.

— Уверен, что так. Она выкидывает свое ведро со шваброй и загоняет мальчиков в туалет, дергает их члены, — продолжил он, его смех резал, как стекло.

Гнев взорвался в груди, сжимая легкие, кулаки побелели. Я не поднял глаз, но ярость кипела, как лава.

— Ты не разговариваешь, потому что такой же шизанутый, как твой папаша? Школьная медсестра болтала твоей матери, что у тебя синдром садиста и шизофрения. Как думаешь, мамочке нравились BDSM-игры с отцом? Ей нравилось трахаться с серийным убийцей? Или она тупая, как бревно?

Я не выдержал. Мать — единственное святое в этом аду — и он посмел… Рука схватила циркуль, и без раздумий острое лезвие вонзилось в лысый затылок Зака. Кровь брызнула, теплая и липкая, пропитывая воздух металлическим смрадом. Класс взорвался криками, паникой, но я не остановился — бил снова и снова, выплескивая всю накопленную тьму, ярость, что жрала меня изнутри, пока меня не оттащили, впиваясь в плечи.

Я ничего не слышал — только хаос воплей, учительского визга. Помню слезы на лице школьной уборщицы, моей матери, текущие по морщинам усталости, и как копы грубо схватили меня, волоча из класса, их хватка жгла, как кандалы.

Но в тот миг, среди крови и боли, я почувствовал… удовольствие. Тьма внутри расцвела, шепча: это только начало. Мне понравилось причинять боль — как отцу. Проклятие жило во мне, и оно голодало.