2.5. Every valley (продолжение)

Народу в окружающих переулках было немного. Дождь так толком и не начался, но, похоже, охотников гулять по такой погоде не находилось. Хмуро вышагивая по скользкой брусчатке, я изо всех сил напрягала фантазию, пытаясь представить эти места в мае. Яркое солнце, синее провансальское небо, узкие улицы, забитые прогуливающимися людьми. Майская жара и запах цветов повсюду... Нет, ничего не получается. Все совсем не так, как я воображала себе в Праге.

Ужасно глупо, но все эти дни мне казалось, что мне просто повезет. Что стоит очутиться в Вальбонне, и то, что я пытаюсь вспомнить, найдет меня само: звук, которого нет – тот самый «звон в ушах», о котором говорил Джулиано, или же кто-нибудь из прохожих вдруг всплеснет руками и воскликнет: «Да вы же та самая девушка, которой стало плохо позапрошлой весной!..»

Бред, конечно. Здесь и прохожих-то почти нет.

Улицы сворачивали одна в другую. На некоторых из них достаточно было развести руки в стороны, и можно было коснуться стен из потемневшего от сырости песчаника – как будто ты стоишь на дне каменного желоба. Другие были пошире, временами там можно было увидеть витрину, убранную еловыми лапами, или гирлянды в виде звезд, протянутые между черепичными крышами. Беда была в том, что ни те, ни другие не вызывали даже проблеска узнавания. Моя память оставалась глуха и слепа, как стены этих домов с плотно закрытыми ставнями крошечных окон.

С неба начали срываться снежинки. Сунув руки в карманы, я упрямо брела вперед – уже не столько рассчитывая что-то вспомнить, сколько оттягивая неизбежное признание поражения. Я что-то делаю не так, но что? Господи, да, кажется, все! Джулиано говорил, что я потеряла сознание на городской площади. На которой именно, он, естественно, не помнит. Ну что ж, мы уже прошли целых три площади, точнее, три каменных закутка, претендующих здесь на это гордое звание, – и все без толку.

Шульц шел позади меня. За все время наших блужданий он не сказал ни слова, и это молчание не сулило ничего хорошего. Наконец я набралась храбрости, остановилась и обернулась к нему.

На его физиономии, как и следовало ожидать, красовалась глумливейшая из улыбок.

- Похоже, божественное откровение отменяется?

Я молча кивнула.

Надо думать, вид у меня сейчас был настолько жалкий, что Шульц даже не счел возможным меня добивать.

- В таком случае возвращаемся, откуда пришли. Там хотя бы есть где погреться.

Развернувшись, он уверенно зашагал в сторону площади с арками. Я опустила голову и поплелась за ним.

Площадь оказалась совсем рядом: выходит, все это время мы просто бродили кругами. Снег пошел сильнее, он падал пополам с дождевыми каплями на темные камни брусчатки, покрывая их слоем полупрозрачной слякоти. Вол и ягненок у яслей все так же бессмысленно пялились в пространство, блестя мокрыми боками. На рогах у вола трепыхался на ветру повязанный кем-то кусок елочной мишуры.

Пройдя мимо пустых столиков, Шульц толкнул дверь кафе и зашел внутрь. Не оставалось ничего, кроме как последовать его примеру.

Внутри было тепло, и от этого тепла тут же застучало в висках. Из колонок за барной стойкой доносился дребезжащий баритон Джонни Холлидея, распевавшего «Noël interdit»<1>. Я попросила чаю и забилась в угол за столик, обхватив голову руками. Шульц взял стакан глинтвейна, устроился прямо у стойки и завел с барменом непринужденную беседу – кажется, о погоде, насколько можно расслышать из моего угла.

Вслушиваться, однако, не хотелось. Хотелось провалиться сквозь землю, причем желательно до самого ядра. Моя дурацкая затея окончилась пшиком – хотя, собственно, на что я рассчитывала? У меня ведь нет ровным счетом ни черта, кроме путанного рассказа Джулиано, который даже не удосужился запомнить, где именно в этом городишке я потеряла сознание.

Ты хлопнулась в обморок прямо на площади. Хорошо хоть тот тип тебя откачал...

Я отвернулась к окну. Вот она, площадь: снег разгулялся вконец и валит теперь крупными хлопьями, так что пресловутые дома из песчаника выглядят сквозь эту белую сетку почти черными. Зрелище вызывало тоскливое раздражение – как и чертово «Noël interdit» с его трехдольным размером, назойливо лезущим в уши: как будто кто-то заставляет пульс в висках биться в неправильном ритме. Неправильно – да, вот самое подходящее слово. Все не то и не так. Не то место, не та площадь... С чего я вообще взяла, что мне нужен именно старый город? Только из-за того, что это единственная достопримечательность в этом захолустье, способная привлечь туриста? Но мы могли оказаться в Вальбонне вовсе не за этим. А зачем? Боже милостивый, да зачем угодно: съесть бургер на заправке, сходить в туалет, купить в аптеке прокладок, в конце концов!

Холлидей в динамиках наконец-то заткнулся. За ним последовала Эдит Пиаф, а затем внезапно Маккартни. «Maxwell's Silver Hammer» – ну что ж, уже лучше. Я любила его в детстве – дядя Марко часто его напевал, как и «Octopus's Garden», и еще множество битловских вещей. Я с удовольствием подпевала вместе с ним, коверкая незнакомые слова и пытаясь понять, кто такой Максвелл Эдисон, majoring in medicine<2>, зачем он бьет всех молотком по голове и причем здесь какое-то аббатство<3>...

Он подошел, сказал, что он врач, спросил, не нужно ли помочь.

Мне действительно нужна помощь, но ждать ее неоткуда. Придется либо обшаривать все вальбоннские закоулки до единого, либо честно признаться Шульцу, что моя идея провалилась. Он, кажется, будет только рад убраться отсюда...

Rose and Valerie screaming from the gallery say he must go free<4>...

...он вообще не верил в нее с самого начала, это же совершенно очевидно. Но пока мы все еще здесь, и я сижу с этим проклятым стаканом чая, который остывает быстрее, чем я успеваю думать. В чем я ошиблась? Ведь не могла же взяться эта непробиваемая уверенность, что все получится, просто ниоткуда. Или могла? Но тогда откуда у меня омерзительное ощущение, что я что-то упускаю, что я снова не вижу того, что лежит прямо под носом... Ты хлопнулась в обморок прямо на площади... Мы тебя на скамейку в парк оттащили, там недалеко...

Недалеко?

Bang, bang, Maxwell's silver hammer came down upon her head!<5>

Парк! Мы бродили по этим средневековым закоулкам минут сорок, но я ни разу не встретила даже намека на что-нибудь подобное. Впрочем, может быть, мы просто ходили не там?

Я вскочила из-за стола и подбежала к барной стойке, чуть не сбив с ног Шульца с его глинтвейном.

- Скажите, здесь где-нибудь есть парк? – задыхаясь, спросила я у бармена. – Или хотя бы сквер?

Бармен посмотрел на меня округлившимися глазами – наверное, сейчас я смахивала на сумасшедшую, – но затем, видимо, взял в себя в руки.

- Да, есть. – Он показал в сторону окна. – Метров двести отсюда, если спуститесь вон там, за той аркой. Прямо возле аббатства.

Возле аббатства? Мы не видели никакого аббатства, мы вообще не ходили в ту сторону, сразу свернув в арку, что расположена сзади кафе...

- Спасибо, – пробормотала я и ринулась к двери.

Шульц нагнал меня уже на улице.

- Какого черта...

Ничего не ответив, я схватила его за руку и потащила за собой. Ветер в арке швырнул в лицо порцию мокрого снега. Переулок, начинавшийся за аркой, действительно спускался вниз – и довольно круто: несколько раз я едва не свалилась, поскользнувшись на снежной жиже, хлюпавшей под ногами.

Внизу переулок упирался в довольно просторную площадку – площадь? – в середине которой возвышалось нечто вроде памятного столба, разукрашенного мраморными венками. Слева виднелась приземистая романская церковь с высокой квадратной колокольней.

Я дернула Шульца за руку.

- Видите?

- Что именно?

Да, верно: он не сможет ничего здесь увидеть. Это моя память, а не его. Я отпустила руку Шульца и медленно пошла вперед, разглядывая площадь сквозь снежную пелену. Тогда здесь не было снега, не было этого хмурого серого неба, нависающего прямо над колокольней. Было солнце, и было очень много людей – они смеялись, переговаривались, пили пиво и лимонад под навесами в тени, там, где сейчас сиротливо зеленеют кусты жимолости, постриженные под шар...

Жарко. Очень жарко, но не так, как на Вилла Коммунале – обычная майская жара в полдень. Дорога рядом забита автомобилями, припарковаться совершенно негде. Эбби Роуд, провансальский вариант, говорит Джулиано и смеется, убирая кудрявую прядь, прилипшую к мокрому лбу. Это правда, мы заехали сюда посмотреть на аббатскую церковь по дороге в Канны, черт с тобой, Ренца, если уж тебе так хочется, семь верст не крюк. Пахнет раскаленным асфальтом, по́том и цветами – акацией и жасмином, густо высаженным возле церкви. И еще немного ландышами, как же без них.

- Вы что, с ума сошли?

Отмахнувшись, я расстегнула пальто и наполовину стащила его с плеч. Шульц просто не понимает, что здесь жарко. Жарко и шумно – как же может быть иначе, если вокруг столько народу. Я морщусь, потому что от жары в глазах уже темно, да еще и этот шум бьет в уши: голоса, музыка из-под навеса и вдобавок какое-то странное ощущение – как звук, которого ты не слышишь, но он все равно есть. Сестричка, ты чего, взволнованно бормочет Джулиано. Я поворачиваю голову, чтобы найти источник этого ощущения. Откуда-то я знаю, что оно всегда несет или что-то очень хорошее, или очень плохое, но на этот раз это будет плохое, я это чувствую, оно уже близко, но я ничего не могу сделать, я не могу даже дышать...

Холодный воздух с хрипом прорвался в легкие. Я с облегчением потерла лоб: нет, слава богу, все в порядке. Я все еще здесь.

Собравшись с духом, я повернулась к Шульцу.

- Вы были правы. Он не выслеживал меня.

- Кто?

- Амори. Он не ожидал меня здесь увидеть. Это было... – я запнулась, мучительно подыскивая нужное определение. – Это была случайность.

Слово было не совсем правильным, но лучшего все равно не находилось. Как в лабиринте: вещи значат не то, что они значат – точнее, не только то, что они значат.

- Откуда вы это знаете?

Я раздраженно мотнула головой. Он что, не понимает, что я не смогу ему объяснить, даже если очень захочу?

- Просто знаю. Идемте.

- Куда?

- Он заставил Джулиано отнести меня в парк. Это недалеко.

Разумеется, недалеко: ему нужно было действовать быстро, пока никто ничего не заподозрил. Планируй он нашу встречу заранее, он подготовил бы что-нибудь получше, но выбора у него не было. Возможно, кстати, именно из-за этой спешки блок оказался не таким надежным, как он рассчитывал, – хотя все же надежнее, чем мне хотелось бы. Так или иначе, Амори остался в выигрыше...

Я искал тебя все эти годы – но нашел тебя он, а не я.

Нет, не нужно вспоминать, где я слышала эти слова, сейчас мне нужен совсем другой голос. Похожий, но другой. Плохо, что я его почти не слышу – эхо размывает звуки, и залитая солнцем площадь темнеет и расплывается перед глазами. Это все от жары, или нет, от цветочного запаха, все в порядке, братец, сейчас все пройдет, но почему-то не проходит, не давай ему ко мне подходить, не подпускай его, пожалуйста, это невыносимо, он лезет ко мне внутрь, туда, куда никто лезть не должен, он листает меня, как листают книгу, с холодным любопытством разыскивая нужные строки, господи, я не выдержу этого, я просто не выдержу...

- Ну, только этого не хватало!

Кто-то приподнял мне подбородок и осторожно похлопал по щекам. Из темноты проступило обеспокоенное лицо Шульца.

Несколько секунд я недоуменно рассматривала его, не понимая, откуда он здесь взялся и почему я смотрю на него сейчас снизу вверх.

- Что происходит, черт возьми? Вы меня вообще узнаете?

Я кивнула. Затем машинально провела рукой рядом с собой: снег. Снег и камень. Я сижу на бордюре парковой аллеи, мне очень холодно, и ужасно болит затылок.

- Он вломился мне в голову, – пробормотала я, стряхивая с пальцев грязную снежную жижу.

- Когда? Сейчас?

- Нет. Тогда... в мае. – Память снова услужливо подсунула противоестественный образ: ледяные руки, грубо шарящие в самой глубине моего естества, выворачивающие меня наизнанку. К горлу подкатила тошнота. – Это...

Не договорив, я перегнулась через бордюр к кустам. Меня вырвало фонтаном.

Как ни странно, рвота принесла облегчение. Перед глазами прояснилось, и спазм, сжимавший затылок, наконец-то отпустил. Зажмурившись, чтобы не смотреть на содержимое своего желудка, я с усилием опустилась на бордюр и начала шарить в карманах в поисках платка.

Шульц молча сунул мне в руку бумажную салфетку.

Вытерев лицо и откашлявшись, я наконец-то смогла к нему повернуться.

- Извините... – Горло, обожженное желчью, хрипело, как прохудившаяся гармошка, но говорить я все-таки способна: это уже кое-что. – Просто это было... омерзительно. Хуже, чем изнасилование. – Меня снова передернуло, и на всякий случай я добавила: – Наверное.

- Ясно. – Шульц протянул мне руку. – Вставайте. Возвращаемся в машину.

Я отрицательно помотала головой.

- Мы почти уже дошли.

- До чего? До ручки? Слушайте, если вы вознамерились сдохнуть, то я не собираюсь возиться с вашим трупом. И «овощ» без мозгов мне тоже ни к чему!

- Вы хотите найти Амори или нет? – устало спросила я, вставая. Ноги немного подкашивались – впрочем, на это уже можно было не обращать внимания. – Если хотите, тогда идемте. Это действительно недалеко.

- А если он вас сейчас учует?

- Нет. Сейчас – уже нет.

Шульц чертыхнулся и пошел за мной, бормоча под нос что-то нелестное в мой адрес.

Аллея свернула вправо. Деревья расступились, открывая вид на нечто вроде смотровой площадки. За живой изгородью, припорошенной мокрым снегом, начинался обрыв – туманная пропасть, в которой сквозь снежное марево вырисовывались силуэты домов с красными черепичными крышами. За ними на горизонте, там, где земля сливалась с грязно-белым небом, должна была начинаться голубоватая полоска гор – сейчас ее не разглядеть, но я знала, что она там есть.

Прекрасная долина.

Под оливой у самого входа на площадку стояла чугунная скамья с деревянными планками, набитыми на сиденье. Я провела рукой по дереву, счищая с него ноздреватый снег. Потемневшая от влаги древесина была холодной, как лед. А тогда, два с половиной года назад, ее нагревало солнце, я помню гладкую, теплую поверхность под щекой и переливающуюся тень от листьев, шевелящихся на ветру...

- Это здесь, – я повернулась к Шульцу. – Они положили меня сюда. А потом Амори услал Джулиано за лекарствами.

И еще на этой скамье сидела Рене Ружвиль, когда я видела ее во сне. Ветер шевелил завитки волос у нее на шее, по дорожкам носились дети с мячом, от клумб пахло цветущей лавандой и ландышами – смесь, невозможная в реальной жизни и вместе с тем насколько настоящая, что на секунду показалась, что я чувствую ее снова. Сейчас Рене скажет, что я опять задаю неправильные вопросы, и мальчишка в бейсболке врежется в меня, сбивая с ног...

Я инстинктивно оглянулась, словно ожидая увидеть маленькую фигурку с мячом в руках. Но вокруг не было ни единой живой души, кроме Шульца. Он стоял рядом, засунув руки в карманы пальто и хмуро разглядывая скамью.

- И что вы теперь собираетесь делать?

Просто перестань бояться, говорила Рене. Но объяснять это сейчас нет времени. Хотя бояться действительно нечего: что бы ни проделывал Амори со мной здесь, хуже чем там, на площади, уже не будет. Так что просто сосредоточься, Лоренца, и вспоминай.

Присев на корточки, я оперлась руками на сиденье скамейки. Пальцы тут же свело от холода. Стараясь не обращать на это внимания, я начала сгребать снег с деревянных планок. Затем прижалась к ним щекой. Холодно. Холодно – и в то же время жарко, время ничего не значит, я запоминаю все, что вижу и слышу, так было всю мою жизнь. Значит, чтобы вернуться снова в тот майский день, нужна только точка опоры. И сейчас она у меня есть.

...Лежать на скамье неудобно, твердый край планки давит на затылок. Очень душно. Что с ней, перепуганно спрашивает Джулиано. Ответ я разобрать не могу – голос, чужой до дрожи, но при этом до странности знакомый, отдается эхом в барабанных перепонках, как будто мы на дне колодца. Впрочем, главная моя задача сейчас – не слышать, а видеть. На площади я не успела рассмотреть его лицо: паника и омерзение от чужого проникновения чуть не лишили меня рассудка, так что возвращаться к этому моменту не имеет смысла. Но я видела его в парке, пока лежала на этой скамье, это я знаю точно: когда Джулиано вернулся, глаза у меня были открыты, и он это запомнил.

Зажмурившись, я вцепилась в мокрое сиденье. Я сижу на корточках возле скамьи – и одновременно лежу на ней с закрытыми глазами. Солнечный свет пробивается сквозь крону дерева и падает мне на веки. Сознание внутри неподвижного тела по-прежнему бьется в ужасе, но я-теперешняя вовремя отстраняюсь от него и выныриваю наружу. Мне не обязательно сейчас знать, что этот человек делал – делает? – со мной. Мне просто нужно увидеть его лицо. Если я вспомню его, я смогу потом найти его где угодно.

Но сейчас я вижу только фигуру, склонившуюся над моим телом – вижу сверху, как видела Жозефа в доме на улице Жакоб. Он действительно похож на Жозефа: тот же рост, та же форма головы, те же черные, густые волосы – но при этом настолько чужой, что это сходство кажется злобной издевкой. И тут я внезапно понимаю: тогда, на площади, меня испугало не только вторжение в мой мозг. Меня ужаснуло это невыносимое несоответствие – как если бы вместо человека, которого я знаю и люблю, я вдруг увидела монстра, надевшего его маску...

Но этого не может быть! Два с половиной года назад я еще не знала Жозефа: мы встретились только через три месяца, в Вене...

Я не могла тебя знать! Это же просто невозможно!

Могла, Лоренца. Могла и знала...

Я затрясла головой. Нет, нельзя, сейчас у меня совсем другая цель. Итак, вернемся: мое тело на скамье и человек, склонившийся надо мной. Он массирует мне виски, затем берет за руки и нажимает на точку между большим и указательным пальцами... Я вздрагиваю и приоткрываю глаза. Внутри у меня уже не ужас, а отупляющая, бездумная усталость: да, конечно, мне стало плохо от жары и цветов, со мной такое уже бывало. Я смотрю на «доктора» осоловелым взглядом. Какой-то незнакомый человек – темноволосый, крепкий...

- Черт! – пробормотала я. – Я его не вижу!

- Кого? Амори?

- Его лица. – Тяжело дыша, я подняла взгляд на Шульца, затем потерла лоб. – Оно расплывается.

Это не совсем так: сначала на него падает тень от ветки, затем пропадает и появляется снова. Просто у меня снова не хватает слов, чтобы объяснить это вслух. Ветер шевелит листья, и от этой пляски света и теней рябит в глазах. Жарко. Я морщусь, чувствуя чужие пальцы на своих руках – терпеть не могу, когда меня трогает кто-то посторонний... Где Джулиано? Этот человек, кажется, пытается помочь, но мне это не нравится: зачем мне чья-то чужая помощь? Я хочу к своему брату...

Нет, стоп: сосредоточься еще раз. Ты сейчас не там, ты просто наблюдаешь за собой, которая там. Той Лоренце, которая лежит на скамье, не до чужого лица: она просто пытается понять, что происходит и почему Джулиано нет рядом. Но глаза у нее открыты – она все видит, пусть даже не придает этому значения. Нужно смотреть ее глазами, но не тонуть в том, что происходит у нее в голове. Тень, свет, снова тень... Это проклятое мельтешение мешает, но вот наконец мне удается сфокусировать взгляд.

Почти.

Выругавшись, я оперлась локтями о скамью и обхватила виски руками. Попробуем снова: вот же он, прямо передо мной, совсем близко! Но взгляд почему-то соскальзывает, и чем больше я силюсь рассмотреть лицо, тем больше оно теряется, выпадает из поля зрения, как будто глаз вообще не способен за него зацепиться...

Наконец я сдалась и повернулась к Шульцу, внимательно наблюдавшему за мной.

- Нет. Ничего не выходит.

- Я так и понял, – голос у него был ровный, словно ничего другого он и не ожидал. – Вас поднять или желаете еще немного постоять на четвереньках в снегу?

Я покачала головой и с усилием поднялась на ноги. Шульц скорчил одну из своих невообразимых гримас – впрочем, кажется, скорее насмешливо, чем зло, – подождал, пока я отряхнусь, и, не оборачиваясь, бодро зашагал к выходу из парка. Я понуро побрела за ним.

- Это как слепое пятно, – извиняющимся тоном сказала я, когда мы уже сели в машину. – Я вижу все, кроме лица.

- Ну что ж, значит, я был прав: мы зря тащились сюда из Праги... – все так же невозмутимо отозвался Шульц, включая зажигание. – Ладно, давайте выбираться отсюда быстрее. Никогда не был в восторге от Приморских Альп, а от этой дыры так тем более!

Вздохнув с невольным облегчением, я отвернулась к окну. По крайней мере, он не злится – уже хорошо. Переносить сейчас злящегося Шульца было бы свыше моих сил. Кстати, похоже, он не лжет: он действительно рад убраться отсюда, в Вальбонне ему явно неуютно. С другой стороны, ничего удивительного. Если люди Жозефа заметят наше отсутствие, я не рискую ровным счетом ничем, а вот Шульцу может и не поздоровиться...

Вырулив к уже знакомому супермаркету с автобусной остановкой, Шульц решительно свернул направо.

- Едем другой дорогой?

- Да, через Рокфор, – он раздраженно кивнул на навигатор. – Если, конечно, вас не манят пробки на «а-восемь»: воображаю, что там сейчас творится... – Повернувшись, Шульц посмотрел на меня с усмешкой: – Ей-богу, только вы с вашей удачей способны напороться на снегопад в тридцати километрах от Ниццы!

Возразить было нечего. Моя удача надо мной насмеялась, и снег в Вальбонне – это еще самая безобидная из ее шуток. Я попыталась снова воспроизвести в памяти картину в парке: мужской силуэт, наклонившийся надо мной, солнце, тень... Бесполезно. Только в висках опять заныло от напряжения. Молодец, Лоренца: ты проделала тысячу километров ради того, чтобы уткнуться лбом в закрытую дверь. Блок Амори по-прежнему цел, невредим и присутствует где-то в твоих чокнутых мозгах. Ты увидела и вспомнила множество вещей – но есть ли от них хоть какой-то прок, если ты не видишь самого главного?

Не знаю. Скорее всего, нет. Но лучше все равно сохранить их в памяти ... хотя, черт побери, как будто у меня есть выбор! Я запоминаю все на свете – кроме того, что действительно важно.

Вспомни, Лоренца! Это больше, чем ты думаешь...

Примечания

<1>. «Запретное Рождество» – сингл Джонни Холлидея, выпущенный в 1973 году

<2>. Студент-медик.

<3>. «Abbey Road» (букв. «Аббатская дорога») - альбом The Beatles, в который входят, в частности, «Maxwell's Silver Hammer» («Серебряный молоток Максвелла») и «Octopus's Garden» («Сад осьминога»). Альбом получил название в честь студии звукозаписи, расположенной на одноименной улице в Лондоне.

<4>. Роуз и Валери кричат с галереи, что его нужно отпустить...

<5>. Бам, бам, серебряный молоток Максвелла обрушился ей на голову!