Полночь

Полночь. Слезы. Снова.Старые шрамы на руках будто горят,напоминая о себе. Я ненавижу их вид.Беру лезвие.Новый порез. Острая, чистая боль. Она проще, чем та, что внутри.

Спросите, почему? Ирония. Полгода назад я убила своего демона. Освободилась от насильника.Но никто не предупредил,что пустота, оставшаяся после него, съедает заживо. С ним был понятный ужас. Без него — лишь тишина, в которой я медленно схожу с ума.Иногда кажется,что с ним было лучше.

Ладно расскажу немного о себе:

Меня зовут Таня. Мне 19 лет. Иногда я ловлю на себе взгляд в зеркале и думаю: что же должно было случиться с девушкой в девятнадцать, чтобы в ее глазах поселилась такая пустота? Чтобы ее собственная кожа стала врагом, а лезвие — единственным понятным языком?

Ответ, как это часто бывает, до безобразия прост. Его зовут Саша.

Два года назад он вошел в мою жизнь не как человек, а как буря. Он был старше, опаснее, и в его улыбке читалась обещающая ад романтика. Сначала это было опьяняюще. Я, серая мышка, привлекла внимание такого яркого, такого взрослого парня. Я не видела, вернее, не хотела видеть, что за этим фасадом скрывается пустота. Он думал только о себе, а его лучшими друзьями были бутылка и наркотики. Но разве любовь видит?

Ад начался, когда мы съехались. Стены нашей квартиры стали свидетелями того, во что я отказывалась верить. Его руки, которые сначала казались такими сильными и надежными, превратились в орудие пыток. Не проходила там, сказала не с той интонацией, опоздала на пять минут... Любая погрешность, любая мелочь могла стать поводом. Удар. Еще один. Синяки, ссадины, унижение.

И ночи... Он брал меня силой. Когда хотел и как хотел. Моё «нет» не значило ровным счетом ничего. Тело стало не моим, а его собственностью, полем для вымещения его злобы и похоти.

Я научилась искусству лжи. Тонны тоналки, грим, скрывающий синяки, длинные рукава в летний зной. Я прятала свои шрамы ото всех, пока однажды мой старший брат Дима не заметил мои шрамы, который я так неумело замазала. Я никогда не забуду его глаза — в них было не просто удивление, а настоящая ярость, смешанная с болью.

Он не стал разбираться. Он просто пришел и вышвырнул Сашу из моей жизни, как мусор. И в тот самый момент, когда хлопнула дверь, и в квартире воцарилась оглушительная тишина, меня накрыло прозрение, от которого я сломалась.

Я поняла, что все это время люблю его. Люблю Сашу. Того, кто ломал мне ребра, кто насиловал, кто превратил мою жизнь в кромешный ад.

Дима, видя мои слезы и отчаяние, лишь качал головой и называл меня дурой. И он прав. Как еще назвать девушку, которая тоскует по своему насильнику? Которая зализывает раны, но в глубине души ждет, что он вернется?

Прошло полгода. Он не вернулся. А это чувство — эта уродливая, ядовитая, необъяснимая любовь — не отпускает. Она сжимает горло по ночам и шепчет, что в аду, который он устроил, было больше жизни, чем в этой тихой, одинокой свободе.

С

тоит рассказать и про Диму:

Диме 27 лет . Он мой старший брат и музыкальный продюсер — человек с серьезным взглядом, который видит меня насквозь.

Его мир — это две группы.  «Мегамозг» — свои, родные. С ними я могу быть собой. Особенно с Лешей Копыловым — он как мне второй старший брат, который так же видит меня насквозь как и Дима.

А вот «Neverlove»... Другая вселенная. С виду грубые, пафосные, с колючими взглядами. Я инстинктивно отходила в сторону, когда они появлялись. Их с виду  холодная уверенность резала меня сильнее любого лезвия.

***23:47Тишина в комнате была густой, липкой, словно ватой обложило все стены. Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в темный экран телефона. В голове — одна и та же нарезка. Его лицо. Его руки. Его голос. Прокручивала до тошноты, пока звонок не разорвал этот мазохистский транс.

Дима. Кто же еще.

— Да, Дим.Голос мой прозвучал сипло и отрешенно.

— Ты опять из-за этого пидораса убиваешься? — его голос был как удар тупым лезвием по незажившей ране. Грубо, резко, но без злобы. С какой-то уставшей, почти отцовской прямотой.

— Как ты угадал? — попыталась съехидничать, но получился лишь жалкий шепот.

— Я все чувствую. Сквозь стены, сквозь километры. Через двадцать минут буду. И, Таня, только попробуй опять себя резать... Приду и проверю твои руки. И ноги. Все, до сантиметра.

В его тоне не было угрозы. Был холодный, железный факт. Закон природы. Если Дима что-то сказал — так и будет.

— Ну, Дим, может, не надо... — слабо попыталась возразить. Мне не хотелось, чтобы он видел меня такой. Размазанной, обессиленной, с красными опухшими глазами.

— Таня, НАДО! — он отрезал, не оставляя пространства для дискуссий. В этом «надо» слышалась вся его ответственность, вся его тревога, вся его безумная, удушающая забота.

— Ладно. Давай. Жду.

Положила трубку. Звонок оборвался, и тишина снова навалилась, став еще тяжелее, еще невыносимее. Я сползла с дивана на пол, на холодный паркет, и прижалась лбом к его шершавой поверхности. Что делать? Куда бежать от себя, от этих мыслей, от этого кома в горле?

В голове застучали обрывистые, истеричные мысли:Может, свалить? Пока он не приехал? Просто взять и уйти, исчезнуть в ночном городе.Логика тут же отвечала ледяным уколом:Нет. Тогда мне точно конец. Он найдет. Он всегда находит. И тогда будет не до радости, будет настоящая ярость, которую я не вынесу.Последняя мысль была капитуляцией,белым флагом, выброшенным самой себе:Ладно. Была не была. Переживу. Как всегда.

Решение пришло не из разума, а из инстинктов. Рывок. Тело само рванулось с пола. Быстро, на автомате, схватила со стола телефон, наушники и аегис. Натянула на себя куртку. Защелкнула замок, не глядя, и рванула из квартиры.

Не вниз, на улицу. Наверх. На крышу.

Холодный ночной воздух обжег легкие. Здесь, под низким свинцовым небом, среди спутниковых тарелок и граффити на вентиляционных коробах, я наконец позволила себе то, что сдерживала в четырех стенах. Рыдания вырвались наружу — не тихие всхлипывания, а настоящие, животные, с надрывом, сотрясавшие все тело. Я плакала о нем. О Сашке. О той боли, что он причинил. О той боли, что осталась после него. И о самой себе — сломанной, глупой, неспособной вырвать его из сердца вместе с корнями.

00:23

Прошло, наверное, полчаса. Слезы начали иссякать, оставляя после себя пустоту и тяжесть в веках. И тут телефон снова ожил. Вибрация гудела в кармане, как разъяренный шершень. Дима. Один звонок, второй, третий... Он уже приехал. Зашел в квартиру. Обнаружил пустоту. И теперь его тревога, смешанная с гневом, выплескивалась в эти бесконечные вызовы.

Я не отвечала. Просто сидела, обняв колени, и смотрела на огни города внизу. Они казались такими далекими, чужими. Как жизни других людей, в которых нет места такому адскому горю.

00:45

Еще минут двадцать. Я почти онемела от холода и внутреннего оцепенения. И вдруг — прикосновение. Чья-то рука легла на мое плечо, тяжелая и уверенная.

Я вздрогнула, как от удара током, и инстинктивно отползла назад, в тень. Сердце заколотилось где-то в горле. Повернула голову и увидела его.

Ярик. Ярослав. Из Neverlove.

Он стоял, освещенный тусклым светом с улицы, в своей неизменной косухе. Высокий, собранный, с серьезным лицом, на котором сейчас читалось скорее недоумение, чем что-либо еще.

— Эй, Тань, ты чего? — его голос был низким, немного хриплым, но без привычной мне пафосной скованности.

Я, запинаясь, пыталась выдать хоть что-то внятное:—Н-ничего. Всё... всё нормально.

Он пристально посмотрел на меня, и мне показалось, что он видит все. И слезы, и панику, и свежие красные полосы на запястьях, которые я так неумело прикрывала рукавом.

— Пойдем, — сказал он мягко, но твердо. — Там Дима с ума сходит. Найти тебя не может.Переживает.

Он не стал ждать ответа. Просто шагнул ко мне, обнял за плечи. Его объятия были неожиданно крепким. Не как у чужого, а как у старшего брата, который точно знает, что делать. И повел к выходу с крыши. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на это.

00:52

Когда мы зашли в квартиру, атмосфера была густой, как перед грозой. Дима стоял посреди комнаты, его лицо было бледным от ярости и страха.

— ТАНЯ, ТЫ ДУРА? — его крик обрушился на меня лавиной. — Я ТЕБЕ СКАЗАЛ, ЧТО ПРИЕДУ!НАХУЯ  ТЫ УШЛА?

Я застыла на месте, опустив голову. Молчание было моим единственным щитом. А что я могла ему сказать? Что мне было страшно? Что я не хотела, чтобы он видел мое падение? Он бы не понял.

И тут, неожиданно для всех, в дело вступил Ярик. Он шагнул впередмежду мной и бушующим братом.

— Дима, не ори на нее, — его голос прозвучал спокойно, но с такой же грозной ноткой, что даже Дима на секунду замолчал. — Ей и так плохо. Ты не видишь, что ли?

Но Дима уже заметил. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по моим рукам, по рукавам куртки, которые я безуспешно пыталась натянуть. Он увидел те самые, свежие, еще не затянувшиеся порезы. И его ярость, уже вышедшая из-под контроля, удвоилась.

— Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ! — закричал он, уже не обращая внимания на Ярика. — ГОВОРИЛ ЖЕ! ЕСЛИ ЕЩЕ ХОТЬ ОДИН ПОРЕЗ УВИЖУ — ПИНЯЙ САМА НА СЕБЯ!

И тут Ярик взорвался. По-настоящему. Он шагнул к Диме вплотную, его спокойствие испарилось.

— ДА ТЫ УСПОКОИШЬСЯ ИЛИ НЕТ? — его крик был таким же громким, но в нем была не злоба, а какое-то отчаянное негодование. — ТЫ СОВСЕМ ЕБАНУТЫЙ? ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО КРИКОМ ДЕЛАЕШЬ ТОЛЬКО ХУЖЕ? ТЫ ЧЕ, ЕЁ ДОБИТЬ РЕШИЛ?

Наступила мертвая тишина. Лицо Димы исказилось. Из разгневанного оно стало грозным, холодным, как камень. Он медленно перевел взгляд с меня на Ярика.

— Может, я сам решу, как мне воспитывать МОЮ сестру? — прозвучало тихо, но с такой леденящей угрозой, что по коже побежали мурашки.

Ярик не дрогнул. Он смерил Диму взглядом, полным презрения.—Да иди ты нахуй, — бросил он с невозмутимой простотой.

Развернулся и вышел, притворив за собой дверь. Не хлопнул, а именно притворил. И этот тихий, аккуратный щелчок прозвучал громче любого хлопка.

Слова Ярика, видимо, дошли до Димы. Я не выдержала, слезы снова вырвались наружу — тихие, безнадежные.

Дима посмотрел на меня. Просто смотрел несколько долгих секунд. Потом его плечи опали. Он тяжело вздохнул, подошел и... обнял меня. Прижал к своей груди, где еще секунду назад бушевала ярость, а теперь была только усталость и та самая, вечная тревога за меня.

— Тань... — его голос стал тихим, сдавленным.Я молчала,уткнувшись лицом в его куртку.—Прости меня. Пожалуйста.Снова молчание с моей стороны.—Маленькая моя... прости, что накричал. Я не буду больше. Я... я просто не знаю, как еще до тебя достучаться.

И в его голосе послышалась такая беспомощность, что мое сердце сжалось.—Хорошо, — прошептала я, почти неразборчиво.

Он отпустил меня, держа за плечи, и посмотрел прямо в глаза.—Я тебя одну больше не оставлю. Ты поняла? Никогда. Собирайся. Со мной будешь жить.

— Ну, Дим... — попыталась я возразить. Мысль о переезде, о смене обстановки пугала.

— Что? — он снова стал серьезным, но уже без гнева. — Мне за тобой следить надо. Постоянно. Иди собирайся. Кстати, — он будто случайно вспомнил, — послезавтра мы едем в тур. Ты с нами.

У меня ёкнуло сердце. С Мегамозгом? С Лешей и ребятами? Это еще куда ни шло—А с кем? С Мегамозгом?—Нет.

Одно это слово прозвучало как приговор.—Дим, я не поеду, — сказала я уже с паникой в голосе. Ехать с ними ? С этими холодными, чужими ребятами? С Яриком, который только что видел меня в таком состоянии? Нет. Только не это.

— Поедешь, — его тон не допускал возражений.—Нет, Дим, пожалуйста... — я умоляла, готовая снова расплакаться.—Я не хочу ничего слушать. Собирайся. Точка.

Я поняла, что спор бесполезен. Он принял решение. И когда Дима что-то решает, сдвинуть его невозможно. Я просто замолчала. Кивнула и пошла в свою комнату — собирать вещи.

02:10

Спустя какое-то время я стояла в прихожей рядом с двумя чемоданами. Вся моя жизнь, упакованная в пару сумок. Дима молча взял их, без труда поднял и вынес к машине. Я покорно шла следом.

Мы сели в его машину. Он завел мотор, и мы тронулись. Ночь за окном была все такой же черной, только теперь она несла меня в неизвестность. В новую жизнь.

Я смотрела в боковое стекло, на проплывающие фонари. А Дима... Дима посматривал на меня в зеркало заднего вида. Постоянно. Как будто боялся, что я испарюсь, рассыплюсь в прах, если он хоть на секунду утратит бдительность. И в этом взгляде читалось все: и вина, и усталость, и та самая, железная, неизменная решимость — спасти меня. Даже если для этого придется сломать мне волю. Даже если для этого придется тащить меня в ад на край света вместе с группой людей, которых я панически боюсь.

А на запястьях, под рукавами, тихо саднели свежие порезы. Напоминая, что старый ад я везу с собой. Внутри

честно, я заебалась  переписывать эту главу. Но я хз что меня не устроило в прошлой версиии.