Марина. Бог мертв

Кап-кап...

Интересно, откуда звуки? Наверное, кран не закрыли как следует. Совсем не берегут святую воду.

Кап-кап-кап...

Ну вот, снова. Ужасный звук, действует на нервы и не дает уснуть. А может, это и не вода капает?

Сверху кто-то застонал, а потом вскрикнул. По голосу — сестра Агнешка. Она часто так стонет, когда отец Казимир приходит поздно вечером. Сначала они вместе молятся, а потом она кричит. Всегда одно и то же. Но кричит только Агнешка.

Я открыла глаза. Потолок темнел пятнами, словно кто-то размазал по нему сажу. Днем церковь не такая, как ночью. Ночью она словно гниет изнутри, и запах свечей и ладана кажется ужасно приторным. Интересно, это все потому, что Бог тоже засыпает? Поэтому не может помочь и оставляет меня одну, как только солнце исчезает за горизонтом?

Я присела на холодной постели и прижала колени к груди. Может, попробовать помолиться? Но кому? На стенах — детские рисунки, криво прибитые гвоздями. Вот и Божья Матерь с огромными, как бездна, глазами, а вместо нимба над головой у нее — красный кружок. Но я не могу молиться рисункам — неправильно это. Надо добраться до зала. Если заметят, что сбежала, отец Казимир снова будет злиться. Его лицо в такие моменты становится мертвым и безобразным.

Но сегодня он выбрал Агнешку, поэтому, может, и не заметит ничего.

Я попыталась встать, и кровать предательски скрипнула. Мои ноги коснулись ледяной плитки. Ну вот, я ведь снова могу заболеть. Не хочу болеть, но когда я кашляю — отец Казимир не зовет меня к себе. Осознав это, я с готовностью встала на холодные плиты обеими ногами.

Кап-кап-кап...

Послышался шорох. Задумавшись, я не заметила, как крики сверху стихли. Интересно, сколько я так стояла? Это мне до безумия не нравится — я постоянно теряюсь и не вижу ничего вокруг. Так может пройти много-много времени, но я и представить себе не могу, сколько.

Что-то внезапно коснулось плеча, но почему-то страшно не было. Я обернулась.

Сестра Агнешка стояла в кромешной темноте, как-то странно на меня глядя.

— Почему не в постели? Простудишься.

— Я хотела помолиться, — шепотом ответила я, глядя ей в глаза.

Странно, но Агнешка не плакала. Почему она не плакала? Потому что взрослая? После отца Казимира все плачут. Все, кроме Агнешки. И меня.

— Сейчас поздно — иди в постель, пока никто тебя не заметил. Завтра святой отец придет к нам, и мы помолимся вместе.

В ее голосе почти никогда не было эмоций. Не было их и сейчас.

— Сестра Агнешка, — повернулась я к ней, — я хочу помолиться, чтобы он больше не приходил.

Ее рука крепче сжала мое плечо. Стало очень больно. Ну и что с того? Я никогда не плакала — не заплачу и сейчас.

— Не смей говорить так, — ответила она. — Святой отец приходит по воле Господа.

— Господь ошибается, — вырвалось у меня.

Агнешка шагнула ближе. Я почувствовала запах жжёной свечи, и в полумраке блеснули чёрные глаза-бусины.

— Господь никогда не ошибается. Ошибаются те, кто в Нем сомневается.

Я не ответила. Просто стояла босиком и чувствовала, как холод поднимается к коленям.

— Ты должна радоваться, — продолжила она. — Через боль Господь очищает тело, через смирение — душу. В тебе слишком много гордости — она тебя убьет. Но Бог любит тебя и дарует прощение, если попросишь. И отец Казимир тебя любит. Принимай эту любовь смиренно.

— Пусть он любит кого-то другого.

Агнешка широко улыбнулась.

— Тебе просто нужно больше молиться, Марина. Господь не ошибается в тех, кого выбирает.

И как я сразу не поняла? Бог не придет и не спасет меня. Даже если попрошу.

Зачем он тогда нужен?

Кап-кап-кап...

Только вот капало, как оказалось, не с крана.

***

— Я же заказала девять коробок! Где ещё три?

— Мэм, при всём уважении, вы заказывали шесть! Пожалуйста, проверьте снова.

Я чуть не швырнула коробки доставщику в лицо.

— Молодой человек, я не ошибаюсь в цифрах, особенно когда плачу за них. Звоните Патрику и разрешайте ситуацию. Быстрее, — замахала я перед его глазами, уходя вглубь дома.

Доставщик остался стоять на пороге, судорожно проверяя что-то в своём планшете.

Я фурией влетела в гардеробную, на ходу повязывая шарф и мельком глянув в зеркало. Хотелось проклясть это сумасшедшее утро — даже губы накрасить забыла. А ведь француженки правы: без помады любая женщина безоружна.

Пришлось чуть ли не перевернуть весь туалетный столик вверх дном. Как оказалось, моя кроваво-красная помада упала за него, а крышка отлетела в угол комнаты. Я взглянула на стол — и не нашла на нём больше ничего, хоть сколько-нибудь предназначенного для губ.

— Софи! — позвала я.

Прибежал Матео.

— Малыш, позови сестру и иди проследи, чтобы толстый дядя не сбежал с нашего порога, хорошо? — улыбнулась я, взъерошив сыну кудри. — Если вздумает сбежать — кричи во всё горло, договорились?

— Хорошо, мама, — захихикал Мэтти. Нейт делал так же — они, как две капли воды, постоянно ржали, как гиены.

Когда сын побежал следить за толстым дядей, в комнату заглянула Софи. Не вошла, а именно заглянула — стало ясно, что дочь виновата в исчезновении доброй половины моих карандашей, помад и теней с туалетного столика.

— Дядя, если вы убежите, я буду кричать! — услышала я из коридора. Пришлось закрыть глаза и медленно выдохнуть. Я — на самом настоящем месте преступления, значит, нужно сохранять спокойствие и не отвлекаться на внешний шум.

— Софи, дорогая, ты снова была тут без моего разрешения?

Дочь виновато пялилась на меня из-за двери.

Я помолчала. Это всегда работает — главное, сохранять зрительный контакт. Дети поддаются дрессировке не хуже мужчин, а я свое дело знаю.

— Мам, прости. Мы с девочками красили друг друга, и... прости, — всхлипнула она.

Я покачала головой, вздыхая. Софи ещё не начала грубить и делать, что ей вздумается — ведь в запасе перед подростковым «бумом» у нас ещё оставалась пара-тройка лет.

Но, чёрт его дери, я терпеть не могу, когда прикасаются к моей косметике.

— Малышка, иди ко мне.

Дочь немного подумала и двинулась в мою сторону, виновато опустив голову.

— Я знаю, что ты просила не трогать. Я больше не буду, — тихо сказала она.

Я присела перед ней на корточки и взяла маленькие руки в свои. Странно: несмотря на сумасшедшую волокиту с самого утра, я была в приподнятом расположении духа.

— Давай так. Помнишь, куда мы с тобой и Мэтти поедем после школы?

— В магазин, — ответила Софи, — выбирать костюмы.

— Вот-вот, солнце, — улыбнулась я, — а потом мы можем схитрить, отдать брата отцу и пойти на шопинг. Купим тебе любую косметику, какую захочешь. Хорошо?

— Правда? — недоверчиво уставилась на меня Софи. Глаза у неё были мои — тёмные и властные, но такие нежные временами. Не знала, что наши глаза так умеют.

— Правда, — щёлкнула я её по носу, — но если пообещаешь больше к моему столику не подходить.

— Я подумаю... над твоим предложением, — сдержанно улыбнулась она.

Я удивлённо уставилась на дочь. Мне ведь не послышалось?

— Мам, ты же сама так учила, помнишь? — доверительно шепнула она, словно между сценой в репетиции. — Чтобы я сразу никогда не соглашалась. Потом могут предложить больше.

Я судорожно покачала головой, прикладывая палец к её губам.

— Малышка, только с папой, поняла? Не используй мои же приёмы на мне. — Я попыталась разглядеть в её глазах хотя бы намёк на раскаяние, но ничего не нашла.

— Ладно, — ответила Софи, — только с папой. Но ты правда купишь мне всё, что захочу?

Я кивнула, всё ещё не веря, что дочь действительно пыталась мной манипулировать. Или как это назвать? Очень... острые ощущения.

— Молодец, мама, только не говори Мэтти. Одну из помад он забрал себе, я видела. И до сих пор не признался. Если скажешь ему, то он тоже захочет набор косметики.

Я встала, стиснув пальцами виски.

— Не скажу, — ответила я, качая головой. — Мы уже опаздываем, звёздочка, иди проверь, готов ли брат. Нам нужно торопиться.

Софи коротко и крепко стиснула меня в объятиях и выбежала из гардеробной.

Насколько вообще правильно покупать десятилетней девочке косметику? Через пару лет буду учить её правильно пить, так что всё, вроде бы, идёт по плану.

Помада, кстати, должна быть у меня в бардачке машины — с этой бедой получится разобраться по дороге.

— Миссис Ашборн!

Я глазами отыскала флакон от Тома Форда на туалетном столике и распылила аромат в воздух.

Пройдя сквозь завесу «Черной Орхидеи», я словно нырнула в собственную кожу — густую и влажную, скрывая под роскошью запах крови.

— Иду! — выпалила я.

Бледный доставщик потряс телефоном в воздухе, и я выхватила аппарат, прикладывая к уху. В трубке послышался взволнованный голос моего кондитера.

— Марина, душа моя, ты здесь?

— Здесь, Патрик. Как вы умудрились перепутать мой заказ? Половина детей на ярмарке останется без кексов, а я уже вылетаю со своими в школу — мне некогда ждать оставшиеся.

— О, Господи, мой Генри снова всё перепутал. У нас ошибка с накладной — числится шесть коробок вместо девяти. Прости, Бога ради, я помню, что должно быть девять. Я попрошу Генри — он привезёт оставшиеся прямо в школу, в течение получаса.

— Это ты — Генри? — прижала я трубку к груди, обращаясь к доставщику.

Тот нервно закивал. Я вернула телефон к уху.

— Хорошо, Патрик. Но передай своему гению, что если ему снова захочется учить меня считать до трёх, то эти кексы окажутся у него там, куда солнечный свет не попадает.

Генри весь сжался под моим взглядом.

— Не пугай ребёнка, — добро рассмеялся Патрик. — Он у меня первый день!

— Памятный у тебя первый день, — мягко стукнула я Генри по плечу, широко улыбаясь. — Как дети, Патрик?

— О, всё отлично. Я пытаюсь уговорить Тома не наряжаться в Бритни Спирс на Хэллоуин. Не понимаю, почему его мать полностью поддерживает эту идею. Что за мода такая? — Патрик застонал. — Ещё и заказов немерено, ничего не успеваю.

— А что ты имеешь против малышки Бритни? — улыбнулась я. — Ладно, держись, старина. И не забудь про три мои коробки.

— Обязательно, душа моя! — Патрик вздохнул. — Вот увидишь, все будут в восторге от кексов. Можешь смело говорить, что готовила сама.

— Вот какого ты обо мне мнения, — обидчиво бросила я, возвращая хихикающую трубку Генри. — Беги, солдат, и не смей опаздывать. Руки в ноги — и за моими кексами!

— Простите за путаницу, мэм.

Толстяк выбежал с крыльца и заковылял к своей машине.

— Опоздаешь — пущу на фарш, — добродушно помахала я ему вслед.

Закинув детей с кексами на заднее сиденье Solara, я села за руль и лихорадочно порылась в бардачке. Внутри — хаос чеков, леденцов и старых квитанций. Но помада нашлась — точно в тон машине, как и задумывалось. Привела губы в порядок, глотнула воздуха и рванула с места: мы понеслись навстречу той безумной маленькой жизни, что в кругах принято называть «нормальной».

Мейплвуд — город небольшой. Петляя по улицам, мы быстро добрались до территории школы. Я аккуратно развернулась на заваленной жёлтыми листьями парковке, объезжая спорящих мамочек, и протиснула машину поближе к ярмарке.

— Марина! — донёсся знакомый голос Скарлетт; её дочь ходила в один класс с Матео.

Странно, как мы с ней подружились. Эта мамочка казалась самым опасным человеком среди всех родителей. Огненно-рыжая, с резкими, почти угловатыми чертами лица и, верьте моему чутью, точно не домохозяйка. Видела я её крайне редко и понятия не имела, чем та на самом деле занимается. Но чем-то эта загадочная дама точно помышляла... Хотя, честно, это совершенно не моё дело.

— Скарлетт, дорогая, — махнула я рукой, едва поставив машину на парковку.

— Здравствуйте, тётя Скарлетт, — в унисон промычали дети сзади.

— Привет, щенки, — сверкнула глазами Скарлетт.

Моё сердце забилось слегка быстрее, но я лишь невзначай кивнула.

— Тут твои кексы привезли, — продолжила она, указывая куда-то за спину. — Приказали отдать прямо в руки. Мальчишка был очень настойчив, но я всё равно взяла один; надеюсь, ты меня за это не съешь.

Я чуть не поперхнулась, но всё же выдавила улыбку. Скарлетт рассмеялась.

Где-то в другой реальности и при иных обстоятельствах я бы обязательно съела Скарлетт. Жаль, что я не видела её обнажённой: даже через одежду было видно, что мышцы у неё крепкие, а сама она — невероятно аппетитная особа. Но, во-первых, я не ем женщин. Даже толком не знаю, почему. Возможно, чтобы уравнять их шансы на выживание в современном мире: хвалёный Господь редко благоволит слабому полу. Хотя эта причина звучит, как сущая глупость — мне до подобного нет никакого дела. Женщину, как и ребёнка, я съесть просто не способна. Это то, что было заложено в моей «системе»; словно правило, которому стоит следовать. И оно не звучит, как «кишка тонка». Но буду честна: соблазн велик. Может, это и может случиться однажды, если вернуться к собственным истокам — то есть отсутствию моральных принципов, но, увы и ах, рождение детей уже многое во мне изменило. Я стала... менее ненормальной? Странно... разве безумие измеряется в баллах?

И, конечно, во-вторых, Скарлетт была мне интересна живой. Её взгляд всегда холодком пробирался под кожу, словно она знала обо мне всё. Мой интерес смешивался с благоговейным страхом перед неизвестностью: я была уверена, что эта женщина тоже что-то скрывает. Она держалась в стороне от общества «тех самых мамочек» и казалась отколотым куском льда в этой сладкой школьной картине. Ни с кем близко не общалась и всегда исчезала так же быстро, как появлялась. Словно призрак.

Я не знала, кто она, но что-то родственное мы почувствовали ещё при самой первой встрече на школьном звонке. Что-то такое, что сложно описать словами, но я ощущала: в ней живёт нечто схожее с моим внутренним зверем. Она тоже улыбалась притворно, но очень естественно. Простой человек подмены и не заметит.

Вряд ли Скарлетт — убийца. У неё холодные, но добрые глаза. А человека всегда легко считать по глазам. Скорее всего, она убивала, но убийцей от этого не стала. Слуга закона? Обычно подобное не скрывают, если только она не секретный агент или что-то в этом роде. Но ведь опасность я почувствовала за версту. Не в свою сторону, нет. Просто из этой дамы внутренний зверь бил через край.

Времени проследить за ней у меня не было. Нужно будет как-нибудь вернуться к этому вопросу, когда будет нечем заняться. То есть, скорее всего, никогда.

— Не думала, что мальчишка так быстро справится. Вкусно? — спросила я между делом.

— Ещё бы, — ответила она, — но не советую говорить, что готовила сама. Эти мамочки тебя на зуб попробуют — быстро поймут, где подвох. Половину их семей по праздникам всё равно кормит старина Патрик.

— Да что вы все заладили, — промычала я себе под нос, выключая зажигание. Мотор затих, и дети выскочили из машины. — Скарлетт, прошу, скажи мне, что привезли три коробки, — умоляюще простонала я.

— Три, — ответила она, заправляя рыжий локон за ухо. — А что?

— Да так, — покачала я головой, выходя из машины.

— Тебе помочь? — Скарлетт кивнула на коробки с кексами, аккуратно выстроенные на переднем сиденье.

Я скользнула по ней взглядом. Скарлетт знала о своих внушительных для женщины габаритах и, судя по всему, решила, что сможет потащить все шесть коробок сама.

— Ну уж нет, дорогая. Мы это тащить не станем, — улыбнулась я, сканируя местность взглядом.

— Мы? Торопишь события. Сладкая, я даже от мужа подобного не слышу, — усмехнулась она. Я не удержалась и тоже хихикнула.

Тихо посмеиваясь, я окинула взглядом ярмарку. Всё было залито утренним солнцем. Ярмарку устроили прямо на улице, где заранее разгребли завалы жёлтых листьев. Десятки столов с пряниками и кексами домашней выпечки, пёстрые гирлянды и бумажные флажки — всё было разбросано в творческом «хаотичном» беспорядке. Родители сновали туда-сюда, смеялись и, как обычно, обсуждали подскочившие цены, местные сплетни и свежие новости.

Ветер шевельнул листву, донёс до меня запах жжёной карамели. Где-то вскрикнул ребёнок — резко, звонко, и всё вновь стихло. В такие моменты зверь внутри лишь тихо посапывает. Не скажу, что я этому рада или нет. Просто факт.

Мой взгляд зацепился за директора: он прохаживался вдоль столов, здороваясь с мамочками и хлопая детей по протянутым ладошкам. Его глаза встретились с моими — короткий, сдержанный взгляд. Однако так казалось лишь издалека. Он улыбнулся и направился в нашу сторону.

Я взяла Скарлетт под руку, а она скосила на меня взгляд — холодный, но чуть насмешливый.

— Я могла бы помочь, — тихо сказала она. — Этот старикан до невозможности странный. И дышит к тебе неровно.

— Я не помню его фамилии, — вымученно улыбнулась я, пока невысокий мужчина с блестящими на солнце залысинами приближался к нам.

— Флетчер, — бросила Скарлетт.

— Директор Флетчер! — расплылась я в широкой улыбке. — Не поможете нам с кексами?

— Мари... леди Ашборн! Как вы сегодня прекрасны!

— А этот старый кретин твоё имя помнит, — тихо сказала Скарлетт, и я сдержанно улыбнулась вместе с ней.

— Позвольте вам помочь, — продолжил директор Флетчер, подходя слишком близко. Мимика у него была чрезвычайно выразительной, и мне часто казалось, что он напоминал Аткинсона в преклонном возрасте.

В какой-то момент мужчина остановился и принюхался, бубня что-то себе под нос.

— Какие ароматы! — пробормотал директор, наклоняясь к моему плечу. Мы со Скарлетт не сдвинулись с места, молча фиксируя его слишком неразумное вторжение.

— Господин директор, — ядовито сказала Скарлетт, — я не думаю, что мисс Ашборн устраивает частные дегустации парфюма.

Я вежливо улыбнулась, воздерживаясь от комментариев.

Флетчер замер, моргнув пару раз, затем замешкался, бегая глазами по сторонам, словно пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Так с чем вам нужна была помощь?

— С кексами, — медленно и почти шёпотом произнесла я, указывая на шесть коробок.

— Ах, точно, кексы, — он поспешил взять все шесть больших коробок и, еле заметно покачиваясь, направился к столам.

— Мой стол — третий с самого начала, директор Флетчер. Спасибо за помощь, — сухо бросила я ему вслед.

— Не стоит благодарностей, леди Ашборн, — он попытался повернуться, но коробки закрывали ему лицо, так что мужчина был вынужден делать крутой разворот обратно к столам. Бормоча что-то об «ароматах», он ретировался.

Думаю, однажды я вполне могу съесть его. Не знаю, насколько этот человек съедобен, но надеюсь, что он ведёт здоровый образ жизни. Поджарю его под соевым соусом до золотистой корочки, растерев свежий чеснок в маринад, и подам с вялеными персиками. У чудаков мясо вкуснее.

— А ты сегодня в прекрасном настроении. Что-то произошло? — как бы между делом спросила я у Скарлетт.

— Нет, дорогая, — ответила она, — это всё прелесть осени: никто не знает, что у тебя в термосе. — И словно в подтверждение слегка потрясла его. Жидкость ударилась о стенки, а Скарлетт бросила быстрый взгляд на наручные часы.

— Торопишься?

— Долг зовёт, — улыбнулась Скарлетт, доставая ключи из кармана брюк. — Спасибо за волшебный капкейк, Марина.

— Неужели цыплёнок в духовке подгорает? — не удержалась я.

— И не один, — оскалилась Скарлетт, прожигая меня взглядом.

Она тоже видит, что со мной не всё в порядке. Но явно понятия не имеет, что именно. Мы словно заключили немое соглашение с самой первой встречи — интересоваться, но не покушаться. Я помахала ей на прощание. Вот снова. Она подмигивает, прощается с дочкой и её машина со свистом срывается с места. Теперь я её увижу как минимум через пару-тройку недель. Кладезь тайн и тараканов в голове... возможно, я даже буду скучать.

Как оказалось, директор Флетчер уже донёс шесть коробок с кексами к трём уже разложенным на столе. Открывать их не стал: аккуратно поставил друг на друга и уже помогал другим мамочкам разложить сладости. Умница-мальчик. Я замариную тебя с душистым апельсином и густым медом. Или с чем там я хотела... Срежу, пожалуй, грудки. Надеюсь, там хоть немного мяса найдётся. А сейчас служи нуждам людей, пока ты не подчинился только лишь моей голодной прихоти.

Здешние мамочки хорошо меня знали — не знаю, есть ли осведомители лучше, чем эти нежные и побитые жизнью создания. Из их сплетен всегда можно было узнать больше, чем из новостей. Меня эти разговоры ничуть не раздражали, лишь потому что я к ним привыкла. Обсуждения мамочек напоминали разговоры проституток, с которыми меня когда-то свела жизнь. Все они совершенно пустые и ни о чем, но в то же время совершенно об одном и том же. Правда, здесь в разговорах проскальзывали дети — вот и единственное различие.

Я направилась к своим нераспакованным коробкам с кексами, чтобы разложить это чудо по бумажным тарелкам. Вокруг бегали весёлые дети и с таким же сумасшествием носились родители. Проходя сквозь этот фоновый шум, я сразу почувствовала ту самую игру лиц, которую всегда любила. Мне очень нравится притворяться — странно, но я никогда не испытывала чувства вроде желания быть самой собой. Мне вот, например, хочется менять маски — это забавно как минимум. Надо всё-таки было идти в актрисы.

Хотя если обернуться, вокруг — тот же театр. Мамочки с идеальными прическами и одинаковым цветочным парфюмом пытались подмигнуть или кивнуть, проверяя, что я «свой человек». Я широко улыбалась в ответ, удостаивая «особо полезных» кивком головы. Прислушалась к обрывкам разговоров: ничего нового. У одной сгорел кекс, вторая перепутала отбеливатель с ароматизатором для белья, третья решила водить ребёнка к логопеду.

Я подплыла к своему столу, быстро и умело раскидывая кексы по тарелкам. Они пахли воздушной ванилью и шоколадом: густым, сладким и тягучим. Параллельно начала искать детей глазами: Мэтти носился за Софи, а после — роли менялись. У них вообще есть друзья? О, вот Софи отошла к каким-то девочкам. Те дружно захихикали. Значит, у Софи с подругами всё в порядке. Матео же заозирался и не нашёл ничего лучше, чем подойти ко мне.

— Где твои друзья, малыш? — спросила я как бы между делом, пихнув ему в руки шоколадный кекс.

— Грег заболел, — промямлил он, откусывая хрустящее тесто. Крем остался у него на носу и вокруг губ.

Хороший знак — у Мэтти есть друг. Я и не ждала, что он заведёт с кем-то разговор так скоро, но один друг — уже достижение, тем более что для него это первый год в школе. Значит, дружит с Грегом. Грег — прекрасный чёрный мальчишка: крупный и добрый, именно такой, какой нужен моему малышу, ибо сам за себя он постоять не всегда может. Матео был слишком закрытым и стеснительным.

— Мама, а можно я помогу разложить? — спросил сын, явно не зная, куда себя деть.

— Конечно, солнце, помоги маме. Только не дави их пальцами, хорошо?

Сын закивал, не совсем аккуратно помогая мне разложить кремовые пирамиды.

— Марина! — рядом, словно тенью, оказались три мамочки в одинаковых кашемировых свитерах, — Какие волшебные кексы ты сегодня принесла!

Матео, криво раскидав сладость по тарелкам, быстро ретировался. Видно, к Софи. Или почувствовал, что запахло жареным, и бросил меня на растерзание этим волчицам.

Я почти закончила раскладывать печёное по тарелкам и решительно развернулась к ним с коробкой, в которой как раз оставались три кекса. Нужно было заткнуть им рты до того, как они спросят, кто их готовил. Признаюсь: с убийством Джейми, копами в моей гостиной и суматошной беготнёй из-за предстоящего Хэллоуина я не то чтобы не успела, но просто не захотела готовить кексы сама. Здешние мамы такого не любят. Каждой важно показать себя идеальной домохозяйкой, а домашняя выпечка для них — визитная карточка и базовая планка любой здешней особы. Выбиться из толпы могло бы стать моей роковой ошибкой. Печень Джейми почти того стоила. Почти.

— Доброе утро! — широко улыбнулась я. — Прошу, угощайтесь! Какие вы сегодня нарядные!

Мамочки переглянулись, оценивая наряды друг друга (как будто там было что оценивать), и синхронно потянули руки за кексами. Однако план набить им рты меня не спас: те взяли их в руки, словно аксессуар, и принялись щебетать наперебой — о скидках, о новой открывшейся пекарне, о «неуместной и больше не модной» причёске мисс Донован, что вела у деток математику. Я выдала им пару дежурных фраз, тепло улыбаясь и кивая каждый раз, когда слышала какое-то уверенное утверждение.

— Ты сегодня просто сияешь, Марина, — приторно выдала та, что была посередине, Лаура. С этой сучкой стоит быть осторожнее: много сплетен носит от мамы к маме, большинство из которых начинаются именно с неё, — что-то хорошее произошло?

— Что вы! Просто стараюсь держать себя в форме, — вежливо наклонила я голову, разглядывая их выбеленные пудрой профили.

Держать себя в форме. Да, именно так. Форма, оболочка, костюм простого человека. Мне он однозначно к лицу.

— И помада у тебя чудесная!

— О, спасибо! — ответила я. — Просто немного цвета, чтобы не сливаться с толпой.

Три мамы тихо захихикали, не уловив в моём голосе никакой иронии.

— Я видела твою колонку на днях, — продолжила Лаура, — рецепт паштета просто божественный! Ты так здорово подобрала сочетание специй, я в восторге!

Нащебетавшись вдоволь, они быстро перекинулись с меня на следующую их жертву. Пронесло.

Я подозвала детей и велела стоять за столом и раздавать кексы. Поцеловав обоих в макушки, поспешила к машине: через час с небольшим я должна быть на собрании здоровых людей, или КСЗОЖ, как они любят ломать себе языки. Назовем это проще — моим личным «Шведским столом» нежно-розового, не кошерного мяса.

— ...ужас! Бедный Джеймс! — услышала я, и ноги мгновенно сменили маршрут.

— Мистера Харриса нашли только на третий день, ты представляешь? Он три дня лежал и... Господи! Лежал и истекал кровью!

Одна из мамочек промокнула несуществующие слезы платком, явно позаимствованным у ребенка — оранжевым, с маленькими злыми тыковками, которые теперь мешались с ее соплями.

— Мой муж работал с Джеймсом, — тихо сообщила вторая мама в берете, — сказал, что видел его последним, скорее всего. Прямо перед трагедией.

Вот оно. Нужно лишь сделать шаг навстречу.

— Вас тоже опрашивали? — словно случайно остановилась я подле них. — Ко мне приходили люди из полиции. Даже и не знаю, что думать. Сказали, что идут по списку клиентов мистера Харриса.

— Марина! — всхлипнула та, с платочком, вроде, Джейн. — И к вам приходили? Представляешь, готовлю детям ужин, а на пороге, ни с того ни с сего, появляются двое в фуражках!

Хорошо я, конечно, постаралась в свое время. Все мамы меня знали — я же имен каждой уже не помнила. Какое упущение.

— Мой муж обслуживал машину у мистера Харриса, — добавила третья, похожая на мышь дама, опуская взгляд, — и к нему приходили.

— Правда? Страшно, наверное, — я сочувственно закусила губу.

— Опрашивали, знаешь, по стандартной процедуре... — Джейн-Тыква пожала плечами. — Вроде, всё, как обычно. Но страшно было, конечно.

— Не каждый день на пороге стоят детективы, — кивнула Мисс Мышь. — И детей это, наверное, тоже напугало.

— Будь то несчастный случай, не стали бы они вот так вот ходить и расспрашивать всех, — доверительно сообщила мне Госпожа-Берет, хмурясь. — Как думаешь, его могли... ну, того...

Я в притворном ужасе округлила глаза.

— Думаете, его могли убить? — замогильным голосом спросила я, прикрывая рот ладонью.

— Не знаю, не знаю! — покачала головой Джейн-Тыква.

— И я не знаю, что и думать! — поддержала Мисс Мышь, качая головой.

— Вы же знаете, что мистер Харрис встречался с мужчинами? — тихо спросила Джейн-Тыква. — Мастер он был замечательный, негде придраться, но может, с ним расправился какой-нибудь любовник... или кто-то, кому это его увлечение пришлось поперек горла...

— Так он гей? — с нескрываемым шоком уставилась на неё Госпожа Берет.

— Точно не знаю, но слух такой ходил. Особенно среди мужчин, мне-то муж рассказывал, ему не за чем врать.

— А твоему-то мужу это откуда известно? — удивилась Мисс Мышь.

Надо же. Даже эти курицы осведомлены лучше, чем полиция, которая целиком и полностью состоит из дилетантов в этом городе. Не знаю, как работают в более крупных городах — благо следов я не оставляла и проверить их работоспособность мне не посчастливилось. В Мейплвуде же полиция действовала спустя рукава. Детективы по телевизору откровенно врут о стражах порядка. На самом деле они ни черта не хотят делать и списывают всё минимально подозрительное на несчастные случаи.

В этот раз произошло что-то новенькое, но впечатления оно не произвело — детективы прошлись по домам, не задав дельных вопросов, а сделав это словно для галочки. Мне-то грех жаловаться, но тут бы государству срезать налоги — работают они явно в полсилы. Похоже, этот странный ход мыслей я переняла у мамочек. Какое мне вообще дело до налогов, если подумать?

Эти женщины ещё какое-то время почесали языками, но ничего дельного или неизвестного мне до этого момента я не узнала. Пока я слушала сплетни, рука сама потянулась к левому уху. Что там за примета-то была? Кто-то, да обсуждает. Да тут все друг друга, если так подумать, обсуждают.

По неосторожности я задела рукавом золотую серьгу на ухе, когда та зацепилась и упала на асфальт, отлетая в сторону. Как по злому року, Лаура (если вы не помните, то это королева локальных мамочек-сук) проходила мимо и наступила на серьгу.

Мать твою, Лаура. Я пренебрегу своими принципами и съем твою чёртову ногу.

— Ох! — воскликнула она, приподнимая каблук от хрустнувшей серьги.

Ладно, это было не специально. Съем только ступню за неосторожность.

Все три мамы, яростно спорящие об ориентации покойного Джеймса, мгновенно обернулись на Лауру. Я была уверена, что каждая из них поставила заметку в собственном календаре: когда и во сколько они застали Лауру за этим преступлением. А я просто стояла и смотрела.

Черт, как же жалко серьгу. Это был первый подарок, что я получила в своей жизни. Не скажу вам, от кого — оставим это откровение на потом, но от человека значимого.

— Прости, дорогая! — Лаура сделала виноватое лицо, но явно переборщила. — Ты уронила, да?

Она подняла серьгу и следом за ней — вылетевший янтарный камень. Я покачала головой, протягивая к ней раскрытую ладонь. Лаура вложила растерзанное дитя в мою руку.

— Ничего, милая, с кем не бывает, — улыбнулась я грустно. На этот раз откровенно: погнувшаяся серьга и выпавший камень странным образом меня расстроили.

И существование этой женщины, наступившей на моё чудо, меня тоже слегка расстроило. Но не так сильно. В такие моменты я всегда вспоминаю последние слова, которые услышала от сестры Агнешки перед тем, как сбежать из церкви:

Не расстраивайся из-за людей, Марина. Они всё равно умрут.

Лаура, однако, уходить не спешила, своевольно взяв меня под руку и отводя от святой троицы — Джейн-Тыквы, Мисс Мыши и Госпожи Берет. Я позволила себя вести, попрощавшись с мамочками напоследок и пожелав им прекрасного дня. В нос ударил тошнотворно сладкий запах цветочного парфюма, когда бледнолицая Лаура подошла ближе.

— Марин, у меня есть знакомый ювелир, руки у него просто золотые! — выдала она, когда мы немного отошли в сторону. — Настоящий мастер своего дела, любому недоразумению даст второе дыхание. Еще и красавец, каких поискать, — мечтательно произнесла она.

Лаура была вдовой. Я прочистила горло.

— Отнеси к нему, я оплачу ремонт. Даже адрес тебе напишу, — она покопалась в сумочке, выуживая ручку, и, не найдя бумаги, подошла к моим кексам, оторвала кусочек от бумажной тарелки и нацарапала адрес. — Я там постоянный клиент, просто попроси записать всё на мой счёт, хорошо?

— Хорошо, — больше для отмазки сказала я, принимая кривой обрубок и на автомате засовывая его в сумочку, параллельно глядя на часы. Такими темпами я опоздаю на свой «шведский стол». — Спасибо, Лаура! Но я просто безумно тороплюсь...

— Беги, беги, милая! — закивала она.

Неужели ей действительно стало некомфортно? Даже поделилась номером какого‑то красавчика, на которого явно глаз положила. Вряд ли — она держит лицо, как и мы все, лишь для видимости, чтобы показать окружающим своё великодушие. Я убрала серьгу к бумажке в сумочку и вежливо покинула сцену.

Садясь в машину, я услышала, как троица во главе с Тыквой продолжала говорить о моём малыше Джейми. Ох, дорогой, наслаждайся моментом, пока ты на их устах. Сначала был на моих — недолго — а теперь о тебе говорят на каждом углу. Твои пятнадцать минут славы, Джеймс. Очень скоро, вот увидишь, и недели не пройдёт, как люди о тебе напрочь забудут, и ты останешься существовать только лишь на страницах выброшенной в дальний ящик газеты. Верь мне — это не первое моё убийство, и каждый раз одно и то же. Ты был хорошим парнем, поэтому мне даже немного жаль, что тебе придётся так быстро исчезнуть.

Заведя машину и вылетев с парковки, я решила, что вот оно — самое время выделить Джейми коробочку в своей голове, обернуть её в бант, а потом крепко завязать: либо до лучших времён, либо навсегда.

И вот, мчась по длинной магистрали на высокой скорости в автомобиле без верха, я наблюдала, как желто‑красные листья с высоких клёнов, выстроившихся вдоль дороги, кружились и падали прямо в автомобиль, осыпая передние и задние сиденья. И в этой идиллии я вспоминала, как убила и съела Джейми.

Вам наверняка интересно, как хрупкая женщина вроде меня могла уложить такого здоровяка? Ладно — «хрупкая» — это отмазка для копов‑дилетантов, чтобы оправдать меня, если придётся. Иначе, не дай бог, придётся реально работать. На самом деле отсутствие физической силы — не самая большая проблема, которая может встать мне поперёк горла.

С Харрисом мы общались мало — я могла бы войти к нему под видом «старого друга», но не стала так откровенно себя подставлять, поэтому изначально не заводила с ним разговоров. Я жила в этом городе уже порядком восьми лет и обслуживала машину не чаще раза в полгода; Джейми же жил здесь около четырёх лет и я с самого начала понимала, что однажды приду за ним, но подходящий момент всё не наступал. Тем не менее мысль не покидала: я примеряла варианты, искала лазейки, откладывала решающий шаг до удобного часа.

Даже если бы я проникла к нему поздно ночью, думала я, вряд ли это сильно напугало бы его. В этом и была задумка — не дать Джейми узнать меня ближе, чтобы потом свободно наслаждаться притворством без границ, когда придёт время. Я долго думала над тем, как его «приложить», пока не увидела сорвавшийся с дерева осенний лист: он натолкнул меня на чудесную мысль — уронить на Джейми чью‑то машину. У него на подъёмнике постоянно что‑то висело; у этого парня обслуживалась чуть ли не треть всего города. Мне так захотелось, и эта идея‑фикс вытеснила желание тихо убить его в квартире — тем более в сервисе намного проще выставить смерть за несчастный случай.

После того как я окончательно решила, что он станет моей жертвой, я выслеживала механика почти два месяца. Было откровенно тяжело, но мне повезло: днём у Харриса обычно мало что происходило — он общался с клиентами, чинил машины и изредка отлучался в магазин за углом за парой бутылок диетической колы.

Первое, в чём мне предстояло убедиться, — что Харрис не курит и не пьёт, а ещё — что он ничем не болен. Это был мой личный кодекс, если вам так проще. Чаще всего я следила ночью, тенью пробираясь к окнам его дома, а иногда и находилась внутри. Мне повезло быть миниатюрной: одень я чёрную одежду в ночи, никто бы не заметил этот отголосок тени за углом. Раньше я редко играла в шпиона — убивала только знакомых, чаще любовников, которые мне наскучили. Их рутину я знала как свои пять пальцев, привычки — тем более. Так было гораздо проще.

Но эта игра мне на удивление пришлась по душе. Малыш Джейми оказался любопытным образцом. Я несколько раз заходила к нему в дом днём — пять раз в неделю он пропадал на работе до позднего вечера. Облегчало задачу то, что жил он один. Было тяжело вырываться из своей рутины, но когда дети были в школе, а Нейт — в вечных разъездах по стране, несколько часов в неделю я могла выделить без проблем. После того, как оставляла машину у кофейни, я переодевалась на задворках в светлый парик и неприметной тенью шла к его дому. Навыки, которым научил меня месье Дюваль, помогали делать это почти незаметно. Ещё он научил меня вскрывать замки, не оставляя следов — как вы уже поняли, об этом мужчине я буду вспоминать довольно часто.

Скажу так: вскрывать замки совсем несложно. Важен качественный вороток и контроль давления. Остальная работа с отмычками — дело времени. Продавив каждый пин до нужной степени, через полминуты, вне зависимости от типа замка, я слышу щелчок — дверь открыта. Закрыть эти же двери так, чтобы никто не догадался, куда сложнее, но возможно. Определить тип замка визуально или на ощупь — легко, это делается за секунды. У Харриса был цилиндровый замок: достаточно было повернуть сердечник, и дверь возвращалась в исходное положение, словно в отсутствие хозяина её никто и не касался.

Была одна проблема: старушка Рита из дома напротив сутками сидела на своей веранде и попивала чай. Она могла просиживать так часами, разглядывая то ли облака, то ли сад, то ли дом Харриса — тот самый, в который мне нужно было попасть. Пришлось идти на крайние меры, которых и врагу не пожелаешь: отлавливать кошку и закидывать её в дом. Рита, как я выяснила, до ужаса любила всех четвероногих. У меня же — жуткая аллергия на этих пушистых зверей, но уличных собак отловить и закинуть в дом было бы ещё сложнее. Поэтому я жертвовала собственной шкурой, вылавливая по ночам очередного кота — не спрашивайте, чего мне это стоило. Приходилось надевать перчатки, очки и кардиганы с длинными рукавами, закапывать глаза каплями и принимать тонны таблеток. Вся моя одежда потом летела в мусорное ведро, а я могла часами отмываться от призрачного ощущения шерсти на теле.

Надо было просто отравить Риту — никто бы и не вспомнил об одинокой бабушке ещё очень долго. Но такой риск я оправдать не могла, да и самой Рите осталось не так долго. Я не хотела её убивать, поэтому и страдала, отлавливая ей несчастных животных. Старушка слышала, как в её доме бьются вазы, и спешила внутрь разбираться с очередным «нарушителем спокойствия», пока я пробиралась к двери Харриса, чтобы вскрыть замок.

Представьте только, какой дурой я себя почувствовала, когда нашла у него под ковриком запасной ключ. Просто подумала, что такое может случиться, и банально подняла этот чёртов ковер. Так что отмычки пригодились мне лишь в самый первый раз — но каким надо быть дураком, чтобы держать ключ под ковриком? Джеймс, похоже, ничего не боялся. Но это облегчило мне задачу: начиная со второго визита, я просто пользовалась найденным ключом. Всего я была у него дома три раза — и все три раза днём.

Я перевернула дом вверх дном, а после вернула всё на свои места — аккуратность была важна. Будь Нейт на моём месте, управился бы быстрее, как минимум — по привычке, но мне требовалось больше времени. Я открыла каждый шкаф и ящик, нашла его паспорта, бумаги и документы. Ни одной банки пива в холодильнике и ни одной сигареты в заначке.

Какого же было моё счастье, когда в ящике его стола я нашла целую коллекцию жетонов, выданных клубом всяких анонимных недоносков. Они были разложены настолько идеально, что я почти задохнулась от восторга: Джейми был в завязке уже больше пяти лет. И не только от алкоголя. Я нашла коллекцию жетонов с характерной аббревиатурой — «NA», что значило: бывший наркоман чист, как стекло. Честно — этот парень заслуживал как минимум уважение за такую стойкость.

«5 лет свободы» — гласила самая «старшая» из надписей на самом новом на вид жетоне. Аббревиатура «AA» означала отказ от алкоголя. Моё мраморное мясо словно настаивалось и очищалось все пять лет: всё ради того самого момента, когда я поднесу кусочек к губам, чтобы вкусить то, что Джейми так берег для меня. Я была в предвкушении — мне было интересно, чем ещё этот Аполлон сможет меня удивить.

Его жизнь казалась довольно посредственной только с первого взгляда, но стоило мне углубиться в бумаги и его рутину, как во всём начинала читаться длинная история: обворожительная и временами загадочная. Джеймс оказался вкуснейшим слоёным десертом — приторным мильфеем, под хрустящей корочкой которого скрывались бесконечные слои крема из тайн и загадок, в которых я тонула.

Если вы решили найти что‑то ценное у жертвы, никогда не пренебрегайте книгами на полках. Большинство людей считает это умным — прятать важные вещи у всех на виду. Я перелистала каждую книгу в его библиотеке. Нашла психоделическую марку — старую и стёртую, словно хозяин давно о ней забыл; о чём, впрочем, прямо кричал его жетон о пятилетней «чистоте». В «Над пропастью во ржи» я обнаружила два неиспользованных билета на выставку в Сан‑Франциско, обёрнутые в белую бумагу. Подписано было по‑французски, интимно и просто: «Ты станешь моим спутником, Майки?».

В анатомической энциклопедии я нашла фотографию, которая всё мне прояснила: Джеймс Харрис стоял на фоне Эйфеля, нежно обнимая худого кудрявого парня сзади. Белокурый парень с фото показался мне знакомым. Фотография была сделана шесть лет назад и подписана аккуратным, мелким почерком, явно Харрису не принадлежавшим:

«Майк и Этьен. Думаю, нас свела судьба, дорогой»

А старина Джеймс оказался с сюрпризом — точнее, старина Майки.

Пока я гадала, что же произошло пять лет назад и почему наш милый мальчик сменил имя и уехал в Мейплвуд — городок для тех, кто хочет затеряться — я сравнила почерки на билетах и на фотографии. Писал один человек, по всей видимости — Этьен. Несложно было догадаться, что светловолосый ангельский парнишка и есть тот самый Этьен. Интересно, где он сейчас? И могла ли я видеть его раньше? Билеты на выставку в Сан‑Франциско оказались старше фотографии на два года. Подобные выставки распродают билеты за год до мероприятия — обычная практика. Но эти так и не были использованы.

Я села на пол, вертя находку в руках. По идее, мне нет никакого дела до личной жизни этого механика. Да, у меня мелькала мысль взять его перед смертью — было в этом что-то... сексуальное. Но желание испарилось, стоило мне увидеть Дже... Майки в объятиях мужчины.

Меня вообще не особенно интересует личная жизнь тех, кого я собираюсь съесть — только их привычки. Но жизнь Джейми странным образом меня зацепила. Хотелось раскопать его тайны и насладиться не только мясом, но и хорошей историей. Что-то в ней меня насторожило, а я своему чутью верю. Оно срабатывает нечасто, зато всегда точно. Было в жизни Джейми нечто такое, что он скрывал не только от других, но и пытался забыть сам.

Я задумалась. Несложно было сопоставить факты: Джейми встречался с Этьеном как минимум несколько лет. Что-то однозначно произошло ровно пять лет назад — вскоре после того, как были куплены билеты на выставку, и немного до того, как Майкл решил сменить имя на Джеймса и экстренно завязать с пагубными привычками.

Вдоволь насытившись чувством загадки, я тихо покинула его дом, предварительно оглядев улицу и убедившись, что Рита всё ещё возится с буйным котом в своей квартире.

Дверь у него была слегка в углублении и стояла ребром, так что я спокойно могла сначала воспользоваться отмычками, а со второго визита — его же ключом, чтобы закрыть за собой. Видеть меня могла разве что старушка Рита — и то под определённым углом с её кресла на веранде, да и с условием, что та была в очках. Первые два вторжения прошли невероятно гладко: я перевернула дом Джейми вдоль и поперёк, но почти ничего ценного, кроме домашнего фитнес-уголка и банок с протеиновыми сыворотками в кухонном шкафу, не нашла. Фотографии тут не в счёт. Прорыв случился на третий визит, когда мне оставалось прошерстить только чердак. Терпеть не могу чердаки — но именно там и обитают демоны.

Тот день запомнился острее всего: особенно потому, что я не могла выбраться из этого чёртова дома до самого позднего вечера.

Обшарив первый и второй этажи, я убедилась: Джеймс — образцовый холостяк, гей и спортсмен. Я наблюдала за его жизнью — за работой, за редкими походами в ночные бары, где он воровато оглядывался, словно не желая, чтобы кто-то из знакомых видел его там. Он никогда не пил; лишь часами покачивался под музыку, прижимаясь к малознакомым мужчинам; это зрелище мне порядком наскучило.

Запах смерти со мной с самого рождения, и я чувствовала, как он тянется шлейфом и за Джейми. Подтверждение тому нашлось на чердаке: этот парень, видно, был полным дураком, раз хранил всё это у себя в доме. Если действительно хочешь забыть — то не продолжаешь держать на расстоянии вытянутой руки. В ином случае это самообман. Я нашла ровно то, что нужно, чтобы сложить полную картину — вырезки из газет, старые письма, древние сувениры.

Я напридумывала себе десятки вариантов того, как всё могло развернуться: любовник Этьен умер от передозировки, и Майкла гложет чувство вины. Либо Майкл, под влиянием запрещённых веществ, убил своего собственного любовника — и теперь, сменив имя, переехал в глушь и прячется от властей. Я перебрала все эти версии в голове, но всё оказалось мимо.

В итоге дело было в человеке, что стоял по ту сторону камеры, делая снимки парней. Всё это время проблема была именно в нём — в том, кто снимал, а не в тех, кого я видела на фото. А главный гвоздь программы вообще не фигурировал ни в одной из найденных мною улик. Джеймс, в конце концов, лишь оказался тем, у кого кишка была тонка. Сплошное разочарование.

Я вернулась вниз, выуживая энциклопедию по анатомии и снова глядя на снимок ребят. Теперь я отчётливо видела тень камеры и профиль человека, что тёмным пятном спадали на одежду парней. Подумать только — кто вообще обращает внимание на тени? Моя невнимательность, признаю.

На чердаке я нашла ещё фотографии: все — более откровенного характера, и почти в каждой появлялась тень третьего лишнего. Иногда — вытянутая перед камерой мужская рука с браслетом, словно указывающая, что делать. Среди вырезок из газет валялась визитка фотографа в Париже — я даже не стала проверять её, заранее зная, что указанная студия не существует и никогда не существовала.

Мальчики были моделями, попавшими в руки не к тому человеку. Я нашла газетную вырезку пятилетней давности — вся на французском. Пробежав глазами по тексту, взглянула на побледневшую от времени чёрно-белую фотографию кудрявого парня, широко улыбающегося в объектив. Этьен.

И тут меня осенило — я вспомнила, где видела этого человека. Моей остановкой после Польши была Франция, где я прожила почти пять лет. Она стала моим судьбоносным островком: там я училась в университете, встретила месье Дюваля, впервые убила и съела человека, родила Софи и по счастливой случайности столкнулась с Нейтом.

Перебирая в голове картинки, я вспомнила Этьена Руссо — модель на пике популярности. Его лицо светилось отовсюду: из витрин, рекламных щитов, экранов в метро. Он рекламировал парфюм, одежду, украшения — и забыть это лицо было невозможно.

Я подняла к глазам газетную вырезку.

«Le Figaro Понедельник, 9 марта 2010 года

Тело Этьена Руссо найдено в квартире на Монмартре

Париж — В минувшее воскресенье, 8 марта, около 22:40, в своей квартире на Монмартре был обнаружен мёртвым 27-летний Этьен Руссо, известный по рекламным кампаниям Maison Gautier и Atelier Noir.

По данным полиции, причиной смерти стала передозировка медикаментов. В квартире были найдены упаковка снотворного и бутылка вина. Следов насильственных действий или взлома двери не обнаружено.

Префектура полиции в официальном заявлении отметила: «На данном этапе расследования рассматривается версия добровольного ухода из жизни».

Руссо начал карьеру в модельном агентстве Lumière Models в 2001 году и за последние годы стал одним из наиболее узнаваемых лиц французской модной индустрии. Коллеги описывают его как «спокойного и профессионального человека».

Несмотря на официальную версию, источники, близкие к модели, отмечали, что в последние недели Руссо выглядел «уставшим, но собранным» и не проявлял признаков депрессии. Один из представителей агентства, пожелавший остаться неназванным, добавил, что «в личной жизни Этьена происходили перемены, о которых он предпочитал не говорить».

Полиция продолжает проверку обстоятельств. Назначена судебно-медицинская экспертиза. Похороны состоятся на кладбище Нёйи-сюр-Сен.»

Таких вырезок было несколько. В одной упоминались скандалы в мире моды, исключительно в Париже. Все вырезки — пяти-семилетней давности. Были и более новые, но не новее трёх лет, а старых было раз в десять больше. Если подумать, начиная с конца девяностых и в начале нулевых, в модельном бизнесе царил героиновый мрак и мало кто знал о зловещей изнанке. Глянцевая поверхность подиумов, ароматов и вечеринок скрывала сеть манипуляций, эксплуатации и криминала.

Говорили, что многие модели — особенно мальчики — едва ли могли держаться без наркотиков: алкоголь и героин были неотъемлемой частью «жизни на подиуме». Ходили истории о съемках, превращавшихся в ловушки, о компрометирующих фотографиях и видео, которые потом использовали для контроля и шантажа. Слухи о закрытых вечеринках, где богатые клиенты выбирали молодых людей для развлечений, были не так далеки от истины и часто становились темой для бесед. Якобы, агентства держали их под постоянным наблюдением — через жильё, деньги и связи. Никто не мог сказать наверняка, кто выжил, а кто исчез навсегда. Внешне — гламур, подиумы, ароматы и улыбки. Внутри — тьма, зависимость и страх, которые никогда не показывали в журналах.

Майкл тоже был моделью — я нашла одинокую вырезку с ним на самом дне. Он не был настолько знаменит, как Этьен, потому и выжил. Я просто сложила два и два: мальчиков держали на воде и героине, снимали компрометирующие фотографии, а потом шантажировали или эксплуатировали. Многих насиловали. Всё было до банального просто — Этьен не выдержал, либо ему помогли уйти. Майкл был убит горем, возможно, виной, но вероятнее всего — страхом. Вырезка о нём была намного короче и лишь сообщала, что восходящая звезда исчезла без следа. Майкл Нилссон не был американцем: как оказалось, во Францию он приехал со Швеции. Да, скорее всего, ему обещали горы денег и мгновенную популярность. А в итоге втянули в грязные игры того времени.

Майкл, ныне — Джеймс, приехал в Штаты, чтобы начать новую жизнь — сменил имя, завязал с прошлой жизнью и оборвал все связи. Он явно бежал, даже не допуская мысли об отмщении. Влюбленные хотели бежать вместе, но судьба сложилась иначе. Какая жалость.

Тот фотограф умер от той же передозировки. Я сопоставила время и имена продюсеров и фотографов, фигурировавших в историях Этьена и Майкла, и в итоге вышла на человека, который постоянно оказывался за кадром — Жульена Верне. Тот, кто когда-то помог Этьену уйти в иной свет, сам оказался пешкой в грязных играх. Его безбожно закололи прямо в переулке. Газета была на английском, а это произошло уже тогда, когда Майкл стал Джеймсом и начал новую жизнь в Мейплвуде.

Он действительно приехал сюда в отчаянии. Хотел получить шанс начать жизнь заново, а в итоге встретит свою смерть именно здесь.

— Тебе стоило остаться во Франции, — покачала я головой в пустоту. — Но похоже, у судьбы извращённый юмор. Смешно до слёз.

В тот день я слишком увлеклась раскрытием этого «преступления». И снова вспомнила слова Агнешки: любопытство меня погубит. По её словам меня вообще всё губило, но и в этом была доля правды. В этот раз случилась обычная и совершенно ненавистная для меня вещь — я снова потеряла счёт времени. Когда я опомнилась, было уже поздно: с минуты на минуту малыш Джейми должен был вернуться домой. Стоило подумать об этом, как входная дверь щёлкнула. У Харриса была скважина с обеих сторон — я не дура и предусмотрительно закрыла дверь изнутри. Только вот запасной ключ Джейми лежал у меня в кармане. Я слишком увлеклась.

Проклиная весь мир, я набрала сообщение Нейту, уже подозревая, что сбежать так быстро не успею. Ответ пришёл довольно быстро:

«Детей забрал, мы уже ужинать садимся, — сообщил он мне. — Когда тебя ждать?»

Когда Мистер Харрис покинет дом или сядет за свою чертову программу — когда же ещё.

Я ответила просто: «Через час». Джейми стабильно приходил домой к девяти по вторникам, как и в любой другой будний день, кроме пятницы. Съев ужин, он садился смотреть телевизор на втором этаже.

Пробыв ещё какое-то время на чердаке, я прислушалась: Джеймс поужинал и ушёл смотреть передачу. Я использовала это время с максимальной пользой. Привела чердак в идеальный порядок — спасибо чистюле Джеймсу, что вытирал там пыль, иначе это заняло бы больше времени и создало проблемы. Затем тихо спустилась по лестнице, изучив каждый сантиметр ступеней и зная, где ничего внезапно не заскрипит, и оказалась на первом этаже, оставив Джейми позади в гостиной на втором.

Чтобы отмазаться, я отправилась по магазинам. Сказала Нейту, что меня раздражают наши формы для пирогов, и мне просто кровь из носа нужны новые. Муж знал, что я ненормальная, и никак не прокомментировал. Вот она — прелесть экстраординарности: никто не задаёт вопросов, если ты творишь полнейший нонсенс.

К счастью, в нашем Walmart свет не гас даже после полуночи. Свалив светлый парик и шпионский наряд в багажник, я заехала в переулок и переоделась, а потом отправилась в круглосуточный супермаркет, где схватила первую попавшуюся форму для выпечки в виде тыквы.

Перелопатив весь дом Харриса, я составила его точный портрет. Он оказался идеальным кандидатом, пусть и с довольно трагичной судьбой. И с ним я получу двойное блаженство — позволю себе насытиться не только его мясом, но и вкусной историей.

Идеальным временем для убийства был вечер пятницы, 25 сентября. Во‑первых, Джеймс не работал по выходным, а по пятницам обычно задерживался до одиннадцати ночи, тогда как все его работники уходили ровно в девять. Он сидел в закрытом гараже и перебирал рабочие наряды, считал детали, списывал запасные части и сводил счета за прошедшую неделю — привычная рутина хозяина мастерской. Камеры в гараже не были обязаловкой, как это бывает в частных мастерских, и старина Джеймс не обременял себя такой глупостью, как собственная безопасность. Наш городок был небольшой, кражи и убийства — редкость, так что многие и вовсе не запирали дверь, уходя на работу.

Это убийство далось мне невероятно легко и даже приятно: я получила истинное наслаждение от слежки и разгребания тайн малыша Джейми. Всё словно было подано мне на блюдечке с голубой каемочкой — только думать не забывай и бери. Единственным неприятным моментом во всем этом приключении были кошки, которых приходилось отлавливать, чтобы отвлечь старушку Риту.

Об алиби я позаботилась заранее: Нейт улетел за город на встречу с очередным богатым клиентом на целый день, а я позвонила Скарлетт, приглашая её дочь на ночевку к Софи. Матео обещал быть джентельменом и позаботиться о девочках. Мне же нужно было от силы два часа, чтобы совершить задуманное.

Я испекла детям кроваво-вишневый пирог на вечер. Корочка получилась тёмно-золотая, чуть хрустящая, с золотистыми трещинами, словно подсохшая на солнце кожа. С каждой трещинкой на поверхность вырывались темно-красные соки — густые, сладкие и липкие. Ягоды внутри держали форму, но при малейшем нажатии взрывались, выстреливая в рот кровавым сиропом, пряным и темным. Я получила почти животное наслаждение, сделав надкус и представляя, что это упитанная печень Джейми.

Когда часы пробили девять, я внесла пирог в гостиную, где Софи, Матео и Кира — дочь Скарлетт — просматривали повторы «Adventure Time», что крутили на канале мультфильмов до полуночи.

— Мам, мам, можно мы еще посмотрим, пожалуйста? — потянул меня Матео за штанину.

Кира с Софи переглянулись, уверенные, что я вот-вот загоню их в постель.

— Давайте так, — присела я рядом с детьми, укладывая пирог на столик перед телевизором, — вы ничего не говорите тёте Скарлетт, а я разрешаю вам веселиться до одиннадцати, договорились? В холодильнике есть мороженое, — как бы между делом шепнула я, — чтобы пирог был вкуснее, положите мороженое прямо сверху, пока тесто горячее.

Матео завизжал и бросился ко мне с объятиями, а девочки захихикали. Вот тебе и сила маленьких запретов — стоит их отменить, и в глазах детей ты сразу «крутой» родитель.

— Спасибо, тётя Марина, — таким же шепотом сообщила мне Кира, — а то мама не разрешает смотреть телевизор после восьми.

Я прикоснулась пальцем к губам, призывая всех хранить моё великодушие в секрете. Сама была не в восторге от него.

— Мама, а ты с нами посмотришь? — спросила Софи.

— У мамы болит голова, так что я подремлю пару часов, а потом уложу вас спать, договорились? — потрепала я детей по макушкам.

Вот тогда и пришло время действовать. Я вытащила из кухонного ящика несколько пакетов для продуктов и пошла в комнату на втором этаже. Закрыв дверь, переоделась в чёрное. Собрала несколько скальпелей, которые хранила среди нижнего белья, аккуратно завернула их в кусок ткани, положила сложенные прозрачные пакеты в небольшую чёрную сумку, скрутила леску на случай, если план «А» провалится и уложила туда же. Достала из аптечки снотворное, которое купила год назад по рецепту одного знакомого в Калифорнии. Я редко прибегала к таким препаратам: убийства у меня обычно выглядели как... убийства. Но в этот раз я была уверена, что со здешними дилетантами можно будет выдать всё за несчастный случай. Глупо полагаться «на случай», но даже если копы найдут, к чему придраться, погоды это не сделает. Вероятность того, что тело пошлют на вскрытие — ниже двадцати процентов.

Я убивала в Мейплвуде всего однажды, два года назад, и это сошло мне с рук. Сейчас же мне хотелось выставить случай, как несчастный, исключительно ради эксперимента в рамках города. Остальные мои потребности я закрываю в других штатах и странах, пока путешествую с семьёй.

Заварила крепкий ягодный чай — такой, от которого Джеймс точно бы не отказался: я нашла несколько упаковок такой прелести на его кухне. Засыпав в термос большую дозу снотворного, хорошенько его закрыла и встряхнула. Чашки у Джеймса точно найдутся.

Вернувшись в комнату уже с термосом и накинув чёрную толстовку, я взяла сменную одежду и выскользнула через окно. Пришлось прыгать — второй этаж был невысок, а заваленный листьями двор смягчил падение. До мастерской Харриса было несколько километров — я шла переулками пешком — капюшон накинут, лицо скрыто.

Сменную одежду спрятала в одной из машин на большой свалке рядом с мастерской. Там было тихо: время от времени где‑то за стеной что‑то брякало, в воздухе висел густой запах машинного масла и старого металла. Мастерская стояла в углублении — среди гаражей, сразу за автомобильной свалкой. Просто идеальное место для убийства. Основные ворота были закрыты, но боковая дверь — нет, оттуда вытекал мягкий свет, откровенно призывая заглянуть на огонёк. Джеймс стоял у верстака с оголённым торсом и в рабочем фартуке — как самая смелая фантазия пятнадцатилетней девочки. Он был один, свет лампы падал прямо на его плечи — ровно так, как нужно для хорошего кадра памяти. В мастерской больше никого не было. И, сука, он действительно выглядел как греческий бог среди скал.

Я не вошла сразу: встала за дверью, закрыла глаза и сделала то, что планировала — пустила слезу. Потом пару раз постучала в его дверь и просунула голову в щель между косяком и железной дверью.

— Привет, — сказала я, и голос сорвался. Слёзы хлынули с новой силой.

Знали бы вы, какое удовольствие мне теперь доставляет плакать. Даже притворно. Впервые я заплакала в двадцать. И с тех пор плачу постоянно. И всё из-за слезных каналов, которые мне когда-то прокололи. Со взрослением я поняла: способность плакать — это настоящая роскошь. Теперь могу лить слёзы без меры — и не столь важно, в чём причина.

Джеймс мгновенно обернулся. На его лице застыло непонимание, но через мгновение он пригляделся и вежливо улыбнулся.

— Добрый вечер. Мисс Ашборн, верно?

Да, Ашборн. Хорошо, что он спросил. Я бывала у него достаточно редко, чтобы заметить неуверенность в голосе именно сейчас.

— Да, — вымученно улыбнулась я, снимая капюшон. — Извините, могу войти, Мистер Харрис?

— У вас всё в порядке? — спросил он, вытирая руки полотенцем. — Мы уже закрыты... — слегка всплеснул руками, но глаза оставались слегка взволнованными. — У вас что-то случилось с машиной?

В его голосе звучало что-то домашнее, и небрежность давала понять: этот мужчина по-настоящему спокоен и не ждёт подвоха. Слезы, как по звонку, потекли ещё обильнее.

— Мистер Харрис, мне очень нужно с кем-то поговорить, — захлебываясь рыданиями, произнесла я.

Он с готовностью шагнул ко мне и плотно закрыл железную дверь.

— Садитесь, конечно. Если нужна помощь, я вызову скорую.

Я агрессивно потрясла головой и протерла влажные щеки рукавом толстовки.

Джеймс Харрис стянул с себя рабочий фартук и натянул висящую на табурете футболку. Он не чувствовал себя неловко — по движениям было видно, что он всё ещё хозяин положения. Дождавшись, пока мои всхлипы утихнут, он протянул мне пачку салфеток.

— Муж мне изменил, — наконец тихо сказала я, — боюсь, что мне нужно поговорить, но подругам это доверить... Вы сами понимаете.

— Болтают, — понял он.

Я кивнула.

Прости, Нейт. Тут я — главная изменщица, но надеюсь, твоя вера в человечество выдержит мою клевету. Хотя, честно говоря, ты об этом даже не узнаешь — ведь прямо сейчас меня интересует совсем другой парень, а ты останешься в полном неведении. Ах да, я же собираюсь его съесть... поэтому шансов узнать у тебя и нет.

Надо же было о таком подумать вообще. Главное, не засмеяться. Я всхлипнула.

Лицо Джеймса мгновенно погрустнело: сколько в нём было доброты и эмпатии. Этот человек действительно мухи бы не обидел.

— Запиваете горе? — кивнул он на термос в моих руках.

— Ах, это... — я подняла на него опухшие глаза, — если честно, это просто ягодный чай. Я в завязке уже три года. — Бросила я удочку. — У вас не найдется пары чашек?

Джеймс кивнул, ненадолго удаляясь вглубь мастерской. Когда вернулся с двумя чашками, глаза его слегка посветлели.

— Три года, говорите? Это заслуживает уважения, — он поставил чашки на маленький столик передо мной — место, где обычно сидели клиенты. — Вероятно, хотели сорваться?

— Хотела, — словно призналась я, вспоминая, как запивала вчерашний cassoulet терпким вином, — но не думаю, что оно того стоит.

— Вы правы, — ответил Харрис, — я тоже в завязке уже несколько лет и, — в его голосе появилась еле заметная гордость, — верьте мне, ваши труды не должны пойти насмарку из-за подобного недоразумения. Оно того не стоит.

— Несколько? — спросила я, разливая чай по чашкам. — Вы в завязке? И как справлялись?

— Было тяжело, честно скажу, — улыбнулся он, принимая чашку. — Надо же, как вкусно пахнет!

Я взяла посуду в руки, наблюдая за Джеймсом. Тот, совершенно не смущаясь, сделал крупный глоток и довольно закивал.

Добрая и наивная ты душа, Джеймс Харрис. Или мне звать вас Майкл Нилссон?

— Но сейчас не обо мне речь. Ваш муж часто ко мне заезжает и, честно скажу, выглядит приличным человеком. Однако же...

— Так и есть, — всхлипнула я. — Выглядит. Я не знаю, что делать, — призналась я. — Неужели со мной что-то не так? Я выгляжу как-то непривлекательно?

Джеймс прищурился, вглядываясь в мое лицо.

— Это не так, Мисс Ашборн. Я вам здесь не совсем советчик, но если расскажете и вам станет легче — я готов выслушать.

Вы только гляньте. Малыш Джейми, похоже, любит благотворительность. Хотя по лицу видно — делает он это не из корыстных побуждений. Слишком чист. Даже если этот человек — бывший наркоман, душу его это никак не запятнало.

Он сел напротив меня, глотая чай, а я держала ладони на чашке, словно грея их. Главное — не забыться и не сделать глоток. Ха-ха-ха, Марина. Обхохочешься.

И тогда я начала говорить. Нужно было время, чтобы снотворное уложило такого слона, как Джеймс. Я рассказала, как увидела мужа, выходящего из мотеля под руку с блондинкой. Джеймс тут же заметил, что блондинки — безвкусица. Я видела по его смеющимся глазам, что он говорил это лишь чтобы поддержать меня. Потом Харрис попросил описать девушку, и я пустилась во все тяжкие: описала её как изящную даму средних лет, но Джеймс всё равно назвал её шлюхой. Мне это польстило, и мы тихо похихикали. Потом он спросил, что я чувствовала, когда увидела их. Я ответила: «обиду», а потом — «злость». Тогда Джеймс наклонился ближе и, шепча как по секрету, предложил закидать ему камнями капот. А ещё — разбить стекла. Все, до единого.

— Он привезёт машину ко мне, — тихо сказал мужчина, допивая чашку до дна. Я на автопилоте подлила ему чаю из термоса. — И мы сможем устроить ему двойной удар: вы — по машине, а я — по кошельку. Сниму с него на порядок больше, чем должен, а деньги поделим. Как думаете?

Я уже почти хохотала.

— Можем повторять эту схему регулярно, — закивала я, отставляя нетронутую кружку на стол. — Мистер Харрис, да вы — просто находка.

Джеймс низко рассмеялся, но смех быстро потух. Он посмотрел на меня помутневшим взглядом и, наконец, выдавил:

— А вы... почему не пьёте?

Я не ответила. Лишь молча смотрела, как он опускается на спинку стула и медленно съезжает с него всем телом. Как хорошо, что леска мне не пригодилась.

— Ты хороший парень, Джейми, — сказала я, надевая перчатки и подходя к железной двери, чтобы закрыть её на засов.

Пришлось постараться, пока мне удалось стащить его тушу со стула и за ноги дотащить до одного из ближайших подъемников. Я предусмотрительно уложила его прямо под носом автомобиля — простая физика: автомобиль не будет падать кирпичом, а ткнется в его тело именно носом. Джейми выглядел донельзя умиротворенным, словно действительно просто-напросто спал. Я открыла сумку, выудила скальпель и задрала ему футболку. Печень — один из вкуснейших деликатесов, а вырезала я её не в первый раз.

Скальпель безупречно прорезал первые слои — кожа, подкожный жир, фасции — я резала плавно и уверенно. Кровь пухлыми каплями, а затем грозным потоком хлынула наружу. Я слегка приподняла тело Джеймса, укладывая его на одно колено, чтобы кровь стекала в противоположную сторону.

Мои руки утонули в месиве из крови и органов. Когда стало видно печень, она предстала как огромный, плотный орган, почти бронзовый на свету, с гладкой блестящей поверхностью. Легкое надавливание пальцами позволило ощутить её упругость, но одновременно хрупкость. Я чуть не задохнулась от восторга, когда провела по ней пальцами. Проглотив слюну, принялась вызволять сокровище.

Сначала я вытащила из сумки зажимы и зажала печёночные сосуды и желчный проток, чтобы перекрыть обильный кровоток, который мешал разглядеть орган и подготовить его к извлечению. С лёгкой подергивающей тягой печень постепенно отделялась от связок, соединяющих её с диафрагмой и нижней полой веной.

Орган медленно освобождался, словно тяжёлый, живой предмет, который сопротивлялся, но в итоге был вынужден подчиниться. Когда я окончательно перерезала сосуды, аккуратно подняла её руками, поддерживая обеими ладонями, чтобы она не теряла форму. Печень была тёплая, всё ещё живая и пульсирующая в руках, с лёгким молочным блеском на поверхности. Как же приятно её вес оттягивал руку, словами не передать.

Когда восторг слегка затих, я подняла голову, несколько секунд разглядывая машину, что висела в двух метрах над нами. Форд Мустанг — зверюга внушительная. Колёса у неё были сняты. Осталось упаковать печень, вывести подъемник из строя — и дело в шляпе. Вопрос с подъемником я изучила подробно — прямо в библиотеке Джеймса, где всё и началось.

Засунув истекающий кровью орган в пакет, я хорошенько его «застегнула», чтобы ничего не вытекало, а после убрала в сумку. Отойдя на несколько шагов от тела, взглянула на картину. Густая тёмная жидкость под Джеймсом медленно растекалась — теперь уже равномерно по кругу; мне она чем-то напомнила начинку моего вишневого пирога.

Достав второй пакет, я засунула в него использованные перчатки и надела чистые. Чай из чашек вылила обратно в термос, а сами кружки засунула в пакет к перчаткам, скальпель — завернула в ткань и убрала туда же. Собрав все, до чего дотрагивалась и что можно было назвать уликами, во второй пакет, я вернулась к телу Джейми, что лежал в луже собственной крови. Скорее всего — уже умер; лицо его было бледнее белого.

Всё, что мне было нужно теперь — обрубить трос, однако было одно «но»: в обеих стойках есть механическая система фиксации — стопора (или замки безопасности, если так понятнее), которые защёлкиваются в зубчатом секторе. Я слишком долго их изучала, чтобы не вызубрить работу системы наизусть. То есть даже обрубив трос, машина бы не упала, ведь тогда сработает «запасная система безопасности».

Вы не представляете, чего мне стоило разобраться в этом. Чтобы выставить всё, как несчастный случай и расплющить бедного Джейми в кашу, мне нужно было сделать так, чтобы план «Б» у подъёмника не сработал, а после обрубить трос так, словно он сам себя износил. Тогда две тонны железа носом упадут на Джейми, и если я правильно рассчитала угол — ему передавит весь живот, скрывая следы моего вмешательства, а после под обломками исчезнет и всё тело. Патологоанатомам придётся очень постараться, чтобы собрать «пюре» обратно в полноценную картошку. Ха-ха-ха. Хотя, это было совершенно не смешно. Снова разум бьётся в безумии: виной всему свежее мясо, которое ждёт меня в сумке. Но стоило сосредоточиться на том, чтобы сбросить хренову машину на этот труп и сделать ноги.

В итоге всё было элементарно: если вы представите себе наручные часы, то поймёте, что я сделала. Чтобы закрепить часы на ремешок, нужно вставить маленький стержень в отверстие ремешка — то же и с «системой безопасности» подъёмника. Если стержень не найдёт, куда воткнуться или за что зацепиться — то часы упадут. То же я и планировала сделать и с автомобилем: снять его с закреплённой «полочки», чтобы система не нашла, где остановиться, на одном дыхании сбрасывая груз вниз. Таким образом, оставив машину в подвешенном состоянии, я срежу трос, и тогда — дело сделано.

Я подошла к механизму управления подъёмником. Рычаг да пара кнопок, под ними — цилиндр с маслом. Разобраться в этом мне не составило труда.

Я потянула за рычаг, масло начало поступать в цилиндр, и машина принялась плавно подниматься выше с характерными щелчками каждый раз, когда стопоры фиксировали платформу на нужном уровне. Работа тонкая: нужно было остановить процесс между уровнями, не дождавшись щелчка и фиксации, чтобы машина «повисла в воздухе», держась исключительно на тросах и честном слове. Автомобиль висел в двух с лишним метрах над землей и продолжил двигаться выше. Услышав щелчок, я ещё мгновение держала руку на рычаге, а после резко отпустила, не дождавшись следующего характерного звука. Чудесно — половина дела сделана.

Резать трос оказалось в разы сложнее: я буквально пыталась порубить сотни металлических проволок, сплетённых друг с другом в прочный канат. Мои скальпели были бы детскими игрушками для этой непробиваемой стали. Поэтому я обошла гараж в поисках угловой шлифмашины — ну просто не может быть, чтобы в автосервисе не было болгарки. В итоге нашла её на деревянной стойке в углу. Весила она около четырёх килограмм, а я носила к старушке Рите котов и пожирнее, так что вес проблемы не создал. Штука эта довольно мобильная, особенно аккумуляторная — совершенно не капризная, даже подключения в розетку не требует. На том же столе в углу я нашла специальную защитную маску. Люблю порядок. Молодец, Джейми. Не заставил меня потеть.

Я включила болгарку, принимаясь аккуратно перерубать трос, водя машину из стороны в сторону, чтобы не получить ровного разреза. Всё должно было выглядеть, словно шнур износился и лопнул. Ушло какое-то время, прежде чем я почувствовала, что металлический канат уже висит на соплях. Я глубоко вздохнула от напряжения: наверное, стоило начать бегать по утрам.

Ещё немного — и трос сорвётся. Я сделала глубокий вдох и прислонила болгарку к обрубку каната, позволяя ему окончательно сделать дело. Всё произошло в мгновение: машина слетела с петель прямо на Джейми. Две тонны железа носом врезались в его окровавленный торс, погребая тело под собой. Прямо так, как я это и представляла, днями прокручивая картинку в голове. Лишь голова осталась торчать — но это совсем не беда.

Когда грохот эхом пронёсся по гаражу, я поняла, что запомню этот звук на всю жизнь именно в этой связке: хлопок, треск, грохот, а затем — хруст переломанных костей и хлюпанье раздавленных в кашу органов. Хорошо, что колёса были сняты, и я стояла за столбом подъёмника: брызги крови разлетелись равномерно, словно никого в момент несчастья рядом не оказалось.

Я сняла обувь, чтобы проще было передвигаться. Оглядела свою одежду, походив из стороны в сторону и перепрыгивая через пятна, чтобы оставить картину Джексона Поллока в её первозданном виде. С кровью я всегда была предельно осторожна.

Итак! Я открыла воображаемый чек‑лист: множественные переломы — есть; массивная кровопотеря — есть; повреждение внутренних органов — есть; удушье при давлении на грудь... могло быть, если бы он уже не умер, когда машина летела на тело.

В третий раз за вечер сменив перчатки, я собрала весь оставленный мной беспорядок и распихала использованные вещи по пакетам. Всё использованное сложила на место, проверяя каждый предмет на наличие следов и крови. Чисто. Кружки — с собой, весь мусор — с собой. Перепроверив всё несколько раз, убедилась, что не оставила следов, и плотно закрыла за собой входную железную дверь, выходя в свежую ночь осеннюю ночь.

Далее в моём распоряжении была целая свалка старых автомобилей и ни души вокруг. Отыскав место с оставленной сменной одеждой, я переоделась; использованную одежду расфасовала по пакетам. Собрав все пакеты с уликами в один — похожий на продуктовый — я похлопала по сумке. Печень. Она была внутри. Всё ещё мягкая и тёплая.

Улики я забрала с собой. Да, это риск — типичная ошибка дилетанта — но я знала, что Джейми найдут не раньше понедельника. Он был волком-одиночкой; о нём никто не вспомнит, пока он кому‑то не понадобится. А нужен он был лишь коллегам и редким клиентам, которые знали: по выходным в сервисе искать нечего.

Вернулась домой я теми же переулками. Улики полетели в морозильник собственного гаража, туда же я засунула свежую печень, затем отмыла скальпели и термос. Приведя всё в порядок, проверила детей: на часах было двадцать минут двенадцатого; телевизор ещё шипел, но дети уснули прямо перед ним. Я залюбовалась зрелищем: Кира с Софи в обнимку лежали на диванчике, а Матео спал полусидя у изголовья, словно охраняя девчонок. Уложив их, приняла долгий душ, смывая усталость дня. Тело ломило, но я была довольна. Очень, чёрт его, довольна.

Так я убила Джеймса Харриса. На следующий день с утра вернулся Нейт, и они поехали с детьми на природу, что запланировали за неделю. Благо, всё продолжало идти по плану. Мне не терпелось избавиться от лишних глаз и ушей. Я покормила семью завтраком, но сама не взяла в рот ни крошки — всё ради предстоящего момента.

Когда они уехали, я чуть ли не завизжала от счастья: сегодня у меня будет лучший завтрак.

Я стояла у плиты, держа печень — холодную, с молочным налётом. Очистив её от плёнок и удалив лишнюю влагу, бросила на раскалённую сковороду — шипело, как расплавленный металл. Через пару минут перевернула — корка трескалась под лопаткой, а внутри мясо оставалось розовым и мягким, почти живым. Запах был густым и нежным.

Нарезав лук полукольцами, я обжарила его в сливочном масле — он медленно таял, превращаясь в тягучую сладкую карамельную массу, которая прилипала к печени и к сковороде, если не успеть вовремя подхватить лопаткой. Яблоки натёрла и протушила до густого пюре — одновременно кислого и сладкого, с ярким ударом по вкусовым рецепторам.

Вино с бульоном уварились в густой тёмный соус, блестящий, словно свежая кровь на сковороде. Выложив на тарелку кашицу яблочного пюре, сверху — печень и лук, полила всё терпким соусом. Веточка тимьяна была лишь для вида, но тарелка уже кричала сама за себя — вкус будет неповторимо острый, резкий и почти жестокий, как удар тесака по мясу.

Мне хотелось кричать от восторга. Я вкусила его, я вкусила его, я наконец-то... ВКУСИЛА. ЕГО. Я. ВКУСИЛА. ЕГО. Я. ВКУСИЛА. ЕГО.

Мясо таяло на языке, и это был оргазм в чистом его проявлении. Самое главное — наслаждаться. И не думать. Ни о чём, кроме вкуса. Отдаваться ему всей душой и всем телом, сливаясь с природой в единый фейерверк ощущений. Я простонала от восторга, когда кислое яблоко выжгло на языке метку. Джеймс Харрис, ты слишком хорош. Чудесный, крепкий жеребец! Ты просто... восхитительный.

Насладившись завтраком и чуть ли не вылизав тарелку, я принялась за устранение улик. Час дороги в одну сторону: закинув все улики в багажник и наполнив пакеты камнями, и выбросила их в реку Коннектикут. Вся история о механике утонула глубоко под водой.

Вернувшись домой, я записала несколько секретов готовки и хранения паштета в журнальную колонку и отправила материал на редактуру. Вот бы кто спросил, как я всё успеваю — я бы с удовольствием рассказала о своём графике.

Как-то так, друзья мои. Ловкость рук — и никакого обмана. Я знаю, что с убийства Джеймса прошло всего несколько дней, но я уже неслась навстречу своей новой пассии — в клуб здоровых жеребцов. Надеюсь, в этот раз всё пройдёт так же гладко, как и с малышом Джейми.

Покойся с миром, Майкл. Надеюсь, вы с Этьеном уже встретились где-то там, на облаке. Господь с вами.

И хорошо, что Он, чёрт возьми, с вами, а не со мной.

— Не расстраивайся из-за людей, Марина. Они ведь всё равно умрут.

— Нет, Агнешка. Истина звучит иначе. Не расстраивайся из-за Бога. Он всё равно мёртв.

Кап-кап-кап...

В этот раз звуки шли не из воспоминаний. Я опустила взгляд с дороги на грудь и поняла, что плачу. Только в этот раз — от сумасшедшего счастья.