Зашифрованная партиртура

Прошло несколько дней с тех пор, как тело Романа нашли под окнами западного крыла.

В коридорах об этом говорили тихо, будто сама тишина подслушивает. Но шепот становился громче с каждым днём. Роман? Самоубийство?Гениальный, замкнутый, но не сломленный. Слишком гордый, чтобы сдаться. Слишком честный, чтобы молчать.Что-то в этой истории не складывалось. И, кажется, все это чувствовали.

Зал был пуст, как сцена после провала.Свет прожектора выхватывал из темноты только одно — фигуру Жасмин. Она сидела у самого края сцены, там, где тьма зала вплотную касалась света прожектора. Тонкая, почти хрупкая фигура, будто вырезанная из фарфора — прямая спина, запястья словно нарисованные одной линией.Светлые волосы, собранные небрежно, выбились у висков и отбрасывали тени на скулы. Скрипка на руках, на полу перед ней — растрёпанные ноты Романа, будто сбежавшие от здравого смысла.

Она медленно перебирала их, будто на ощупь, пробуя фразы, будто слова давно забытого языка. Мелодия срывалась, ломалась, строилась заново. Что-то в ней было не так — неуместное. Невыносимое.

— Может, дай красивым виолончелистам тоже порепетировать в этом жутком аду эстетики? —голос Каспара эхом раздался сзади, как всегда с театральным налётом эго. Высокий, почти вызывающе уверенный, в чёрном свитере с вытертыми рукавами и слегка взлохмаченными, как будто после сцены, волосами.На фоне тьмы его фигура выделялась, как масло на тёмной воде — густая, опасно обаятельная.

Жасмин не ответила. Лишь продолжала играть, будто не услышала.

Он подошёл ближе, не торопясь. Классическая его походка — будто идёт не по сцене, а по красной дорожке.

— Окей, это уже серьёзно. Обычно, когда я говорю "красивый виолончелист", ты хотя бы закатываешь глаза. Сбоку это выглядело, как столкновение двух разных вселенных: сдержанная, почти священная тишина Жасмин — и уверенное вторжение Каспара, как будто он всегда знал, что нарушит её покой.Он присел рядом с ней на край сцены, сцепив руки.— Что это за пьеса? Никогда не слышал.

Жасмин замерла. Подняла глаза на ноты, как будто сейчас только прочитала, кто автор.— Это... Роман. Последнее, что он написал. Я... я перехватила его у учителей которые нашли это на крыше.

— Ужасно написано, — добавила она, опуская руки.— Он никогда не писал так. Мы все знали что Роман больше композитор чем скрипач. У него это получалось лучше всех....

Каспар фыркнул, поднимая бровь.— Ну, может перед смертью его так дропнуло? Вдохновение, я имею в виду. Типа — бах, и талант сдуло.

Жасмин продолжала наигрывать, но пальцы то и дело спотыкались о странные аккорды. Неуверенные, резкие, не в стиле Романа.—Это не его стиль, — пробормотала она, почти себе под нос.— Он бы никогда так не разбрасывал динамику. Crescendo здесь? Это нелепо.

Жасмин резко повернулась.

— Подожди... Что ты сказал?

— Ну, я шучу, Жас. Расслабься.Он встал, но Жасмин уже была в другом месте — в мыслях, между строчками рукописи.

И в этот момент внутри неё что-то щёлкнуло.Не мысль — чувство. Как холод по позвоночнику.

Она выпрямилась.— Нет. Нет, Каспар. Может, ты прав. Может, он и правда перед смертью хотел что-то сказать. Скрыть что-то... или наоборот — показать. Просто не словами. Если бы он был в отчаянии — он бы вообще не стал писать. Он ненавидел сырой материал. Он не показывал даже набросков.— Зачем писать перед смертью? Зачем оставлять это, если не хочешь, чтобы его нашли?

Каспар подошёл ближе. Серьёзно.— Ты думаешь, это послание?

Жасмин смотрела в ноты, будто они сейчас зашевелятся.— Я думаю, он знал, что его убьют.