Когда звук ломается

Пальцы бежали по клавишам автоматически. Я не думала, я дышала музыкой. Третий этюд Шопена — "Трагический" — звучал в полупустом зале, отражаясь от стен, будто сомневался, хочет ли быть услышанным.

Я сбилась.Впервые за это утро.Что-то хрустнуло во мне. Или где-то рядом.

Я подняла глаза.У входа стояли двое. Полицейские.Их сдержанные лица резко контрастировали с бархатной акустикой зала.

— Кира Бельмонт? —— Да... — голос предал меня, стал хриплым, сухим.— Нам нужно, чтобы вы присоединились к остальным. Это касается... всей школы.

Мы шли по коридору, где картины композиторов казались осуждающе серьёзными. Ни одного звука.Это место, всегда наполненное звуком, казалось... оглохшим.

В холле уже собрались ученики и преподаватели. Кто-то шептался. Кто-то смотрел в пол.

Жасмин стояла одна. Волосы завязаны в неаккуратный хвост, пальцы дрожали.Анна — будто статуя. Лицо — идеально спокойное, но глаза были стеклянными.Теодор держал чашку кофе и смотрел в окно, сжав челюсть.Каспар прислонился к перилам, нервно постукивая каблуком по мрамору. Он был бледен.

Я подошла ближе. Директор школы — мадам Сальвини — говорила с одним из офицеров.

Тишину пронзил короткий, жёсткий голос:— Сегодня утром найден мёртвым один из наших учеников, Роман Вальтер.

У меня закружилась голова.Мир начал двигаться странно: быстро, рывками, как во сне.Анна вскрикнула. Не громко. Тихо, будто сломалось что-то внутри.Жасмин, наоборот, сжала губы в одну линию и отвернулась.Тео выронил чашку, не замечая, как кофе растекается по полу.Каспар... Каспар просто выдохнул. Как будто знал. Или — как будто давно боялся.

Позже, в холле, нас не отпустили. Полицейские заняли главный корпус, а преподаватели старались держать порядок.

Мы собрались в пустом классе сольфеджио.Пятеро. Нас осталось пятеро.

— Это... невозможно, — сказала Анна, прижав платок к губам. — Он был... таким живым.— Он был молчаливым. Это разные вещи, — тихо вставил Тео.— Ты хочешь сказать, он выглядел как человек, который собирается...? — Жасмин злилась. Её голос дрожал, но не от слёз, от бессилия.

Каспар опёрся на парту, сложив руки.— Его нашли на крыше общежития. Вроде как... упал. Оставил скрипку. И партитуру.

— Партитуру? — переспросила я.Он кивнул.

Анна побледнела.— Выходит, он оставил записку?— Музыкальную, — хмыкнул Тео. — Конечно. Это же Роман.

— А может, его толкнули? — Жасмин подняла глаза. — Вы все говорите "сам", а если нет?

Повисла тишина.Она была... слишком реальной.Слишком долгой.

— У него были враги? — спросила я, хотя знала ответ.— Нет, — Анна замотала головой. — Его любили. Он... Он просто был не из тех, кто вредит другим.— А себе? — Тео бросил взгляд на меня.— Не знаю, — ответила я честно. — Иногда казалось, что он хочет исчезнуть. Но разве это значит...

— Значит, он исчез, — мрачно добавил Каспар. — Или его заставили.

В тот вечер школа уже не звучала.Кабинеты пустели, инструменты стояли закрытыми, как гробы.Музыка будто спряталась — испугалась того, что с ней сделали.

***

Мы разошлись по комнатам — как птицы, раненые одним выстрелом, но упавшие в разных направлениях.

Я вернулась первой. Не сняла ни обувь, ни пальто. Просто упала на кровать лицом вниз.Думать было невозможно.Плакать — тоже.Слово «мертв» казалось чужим и ненастоящим. Оно не подходило к Роману. Оно вообще не подходило ни к чему, что мы знали.

Я смотрела в потолок, и там, будто на экране, проносились фрагменты: его улыбка, редкая, но тёплая; как он поправлял смычок, глядя в пол; как засыпал на уроке контрапункта, подперев щёку рукой.Он был живым. Он был.Я не знала, как это принять.

Из-за стены вдруг донёсся яростный поток звуков.Жасмин.

Скрипка.

Она не играла — она кричала.Из всех нас только она могла говорить на этом языке, так страстно, так открыто.Звук был надрывный, будто жилистый — болезненный в каждой интонации.Я слышала, как смычок срывается, как ноты ломаются, как в какой-то момент она буквально рвёт струны...А потом — резкий скрежет. И тишина.Долгая. Слишком долгая.

Я поднялась и подкралась к её двери. Та была приоткрыта.Жасмин сидела на полу, уронив скрипку рядом. Плечи дрожали, но она не плакала — даже сейчас.Я увидела её руки — костяшки разбиты, кончики пальцев окровавлены.Она смотрела в одну точку и будто не видела ничего.

Я не вошла.Закрыла дверь и пошла обратно. Я знала: ей нужно быть одной.Так же, как мне.

Вторая дверь. Голос.

Анна.Сначала — как будто пела. Несмело. Что-то простое, знакомое.Лишь один куплет. Потом другой.

И вдруг — голос дрогнул.

— ...je veux vivre dans le rêve qui m'en... —Пауза.Вдох.И вместо следующей строчки — сдавленный всхлип. Она пыталась петь. Пыталась так же справиться с потерей как это делает Жасмин. Но было слышно с какой болью берётся каждая нота

Я подошла ближе. Не специально. Просто притянуло.

Анна сидела у фортепиано. Впервые — не прекрасная, не безупречная. Просто — живая.Слезы катились по её щекам, но она не вытирала их. Пела дальше, сквозь рыдания, надрывая голос.Так пели только те, кто больше не мог сдерживать.Так плакала только душа, которую невозможно утешить.

Я не знала, что страшнее — смерть Романа или этот звук изломанной Анны.

Тео ушёл позже всех. Он долго стоял в коридоре, опираясь на стену, словно не знал, куда идти.

Потом я увидела, как он сел в холле. За старое расстроенное пианино, которое почти никто не использовал.Он не играл.

Просто сидел. Руки лежали на коленях, глаза были сухими.На лице — что-то среднее между злостью и отчаянием.

— Почему ты не сказал нам ничего? — выдохнул он.Не громко. Для себя. Для пустоты.

Он бил ладонью по крышке инструмента, снова и снова. Не со всей силы — но ритмично, глухо.Как будто пытался разбудить звук, память, себя.

Каспара я нашла на балконе.Он стоял без куртки, босиком, закуривая что-то в полумраке.Пальцы дрожали, хотя он старался казаться спокойным.В другой руке — бутылка из винного шкафа, которую он, вероятно, украл из учительской.

— Ты знаешь, что он был влюблён в Анну? — спросил он, не оборачиваясь.— я... я догадывалась, но не была уверенна — в опустошении обмолвила я.

Он выдохнул дым, долго, почти выдыхая себя.— Он говорил, что любовь — это как соль в ране. Помогает почувствовать, что ты ещё жив.

Я не знала, что ответить.Каспар пил молча. Ни слёз, ни истерик. Только пустота в глазах.В тот момент он напоминал больше тень, чем человека.

И только музыка — разорванная, нецельная, сломанная — блуждала между нашими комнатами, будто дух Романа всё ещё не ушёл.Будто пытался сказать нам что-то последнее.

Я снова легла. Подушка была мокрой, но я не плакала.Всё во мне застыло.Тело — камень.Сердце — тупая, тяжелая боль.

Осталось только одно:

Мы потеряли не просто Романа.Мы потеряли часть себя.