Глава 11. Кажется я сплю?

Дождь кончился ещё на подъезде к дому, будто сама природа решила дать Майе передышку. Она заглушила мотор и секунд десять просто сидела, глядя на тёплые окна. Дом. Её дом. Сэм, наверное, возится с двойняшками, а старший...

Мысль не успела дозреть.

Со стороны крыльца грохнула дверь, и из неё пулей вылетел семилетний вихрь в пижаме с тираннозавром, который держал в зубах дохлую курицу. Нет, не курицу. Это был носок.

— Ма-а-а-а-ма!

Шон нёсся к ней босиком по мокрым ступенькам с такой скоростью, что Майя мысленно уже подписывала направление в травмпункт. Но он ловко затормозил прямо у её ног и врезался в бёдра с силой, от которой у неё перехватило дыхание.

— Ты приехала! — прокричал он прямо ей в пупок. — Я скучал! Ты привезла йогурты? А шоколадку? А ту штуку, которая хрустит?

— Здравствуй, мой родной, — Майя запустила пальцы в его вихры и только сейчас заметила, что его лицо измазано чем-то шоколадным — от уха до уха. — Ты... это что, папа разрешил тебе десерт перед ужином?

— Папа не видел.

— Ах вот как.

— Мам, — Шон задрал голову и посмотрел на неё огромными глазами, в которых читалась вся палитра от «я ангел» до «я сожрал три конфеты», — а где Ника?

— В машине спит. А где двойняшки и твой папа?

Мальчик закатил глаза — ну вылитый подросток, ей-богу.

— Папа их укладывает. Это ужааасно скучно. Они пищат. Я уже большой, мне не обязательно на это смотреть. Можно, я буду просто смотреть мультик, когда ты кричишь на них «спааать»? Это же не мешает?

Майя открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Скрипнула дверь. На крыльцо вышел Сэм — высокий, широкий, в серой футболке, которая обтягивала плечи так, что хотелось немедленно забыть про продукты. Он опирался плечом о дверной косяк и смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в радиусе ста миль.

— Полный нокаут, — сказал он тихо. — Оба заснули. Кас храпит как десантник, а Дина пришлось баюкать сорок минут, и он уснул только на слове «мамонт».

— На мамонте?

— На сказке про мамонта. Я импровизировал. — Сэм улыбнулся этой своей улыбкой — усталой, тёплой, от которой у Майи всегда подкашивались колени. — Там был мамонт, который потерял тапок.

— У мамонтов нет тапок.

— А у этого были. И он их нашёл. И все уснули от счастья.

Майя рассмеялась — первый раз за сегодняшний день. Кажется, вместе со смехом из неё вышли хотя бы десять процентов того ледяного кома, что застрял в груди после пробки.

Сэм спустился по ступенькам, легко, по-кошачьи — как умеют только очень большие люди, которые знают, что их масса может напугать, поэтому двигаются плавно. Подошёл вплотную. Запах его геля после душа смешался с запахом детского шампуня и печенья.

— Ты долго, — сказал он негромко, убирая прядь волос с её лица. — Я начал волноваться.

— Пробки, — выдохнула Майя.

— Врёшь.

— Что?

— Ты всегда говоришь «пробки», когда не хочешь говорить правду. — Сэм наклонил голову, и его глаза — эти огромные, умные, всё видящие глаза — скользнули по её лицу. — Но ты устала, я вижу. Поэтому я сделаю вид, что поверил.

Он наклонился и поцеловал её.

Не быстро, не между делом. По-настоящему. Его ладонь легла на её поясницу, притягивая ближе, вторая запуталась в волосах на затылке. Поцелуй был долгим, чуть солёным от пота и дождя, с привкусом мятной пасты и обещанием того, что будет ночью, когда дети уснут окончательно.

Майя на секунду провалилась в него — в тепло, в безопасность, в это тело, которое знало её лучше, чем она сама.

— Па-а-ап! — раздалось сбоку.

Шон стоял, уперев руки в боки, и смотрел на родителей с выражением глубочайшего отвращения, на которое способны только семилетние.

— Фу. Вы целуетесь. А меня не зовёте.

— Тебя позовём лет через пятнадцать, — ответил Сэм, не разрывая зрительного контакта с женой. — А пока иди надевай носки.

— У меня есть носок!

— Один. Второй где?

— Мама, — Шон перевёл страдальческий взгляд на Майю, — папа опять занудствует.

Майя хотела ответить, но Сэм вдруг легко развернул её к себе спиной, прижал со спины и уткнулся носом в шею. Его дыхание щекотало кожу. Губы скользнули по изгибу шеи — туда, где билась её гулкая, предательская пульсация.

— Ты пахнешь дождём, — пробормотал он почти неразборчиво. — И кофе. И немножко паникой.

— С чего бы мне паниковать? — голос предательски дрогнул.

— Не знаю. Ты мне скажешь. Когда захочешь.

Сэм поцеловал её в плечо — между воротом куртки и волосами, — и Майя закрыла глаза. Внутри всё кричало: скажи ему, сейчас, он всё равно поймёт, он всегда всё понимает.

— Сэм, я...

— Мам! — Шон дёрнул её за рукав. — А можно я шоколадку прямо сейчас? Пока они спят? А то когда проснутся, они всё сожрут, они маленькие и бессовестные.

— Им по пять лет, — вздохнула Майя. — И у Каса вообще молочные зубы шатаются, ему нельзя много сладкого.

— А Дин?

— А Дин и так сегодня, судя по твоему лицу, уже съел всю кухню.

— Это был просто творожок, — обиженно протянул Шон. — Розовый. Он сам полез.

Сэм хмыкнул ей в затылок, и Майя почувствовала, как вибрация его смеха проходит сквозь неё — от лопаток до копчика.

— Сын прав, — сказал Сэм. — Времени мало. Вдруг они за ночь выучат алгебру и начнут требовать брокколи?

— Это был бы кошмар, — согласился Шон с совершенно серьёзным лицом.

Майя рассмеялась — искренне, на этот раз. Но в горле всё равно стоял ком. Она оглянулась через плечо на мужа: он улыбался, глаза прищурились, на лбу — глубокая морщина от хронического недосыпа, красивая, его, родная. Он ничего не знал. А она не могла.

— Слушай, — сказала она, поворачиваясь в кольце его рук. — У меня сегодня было... странное.

— Расскажешь. — Сэм поцеловал её в лоб. — После душа. И после того, как ты съешь свой ужин, который остыл, потому что я ждал тебя, а не разогревал.

— Ты ждал?

— Двадцать минут. Я сидел и смотрел на пустую тарелку. Как дурак.

— А можно я скажу «дурак»? — немедленно оживился Шон.

— Нельзя.

— А ты только что сказал.

— Я взрослый, мне можно.

— Это нечестно.

— Жизнь нечестна, — философски заметил Сэм, прижимая Майю крепче. — Зато у тебя есть шоколадка, которую мама тебе даст, если ты сейчас возьмёшь один пакет и отнесёшь его на кухню.

— Целую шоколадку?

— Целую.

Шон исчез быстрее, чем привидение в заброшенном доме. Схватил пакет с чипсами (ну, хоть что-то) и утащил в дом, громко топая и напевая песню из «Чебурашки».

Они остались вдвоём. Сэм развернул Майю к себе, взял её лицо в ладони — осторожно, словно она была стеклянной.

— Ты чего? — спросил он тихо. — С тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Майя посмотрела ему в глаза. Сказать. Прямо сейчас. «Я видела твоего брата. Я не сошла с ума. Он был там, в машине, он смотрел на меня».

Но Сэм ждал. В его глазах была такая бездна доверия, что слова застряли в горле, завернулись в колючую проволоку и упали куда-то в желудок.

— Я просто устала, — выдохнула она. — Очень. Это была длинная дорога.

— И Ника плакала?

— И Ника плакала.

— И ты хотела кого-нибудь убить?

— Тебя. Немножко. За то, что ты сидел дома и пил чай, пока я тащилась в пробке.

Сэм расхохотался — громко, от души, запрокинув голову. И в этом смехе было столько жизни, столько его, такого настоящего, что у Майи на миг перехватило дыхание.

— Тогда я в долгу, — сказал он, подхватывая её на руки — прямо с асфальта, легко, будто она весила не больше пакета с йогуртами. — Несу тебя в дом. Мыть. Кормить. Жалеть.

— Сэм, поставь! Люди увидят!

— Какие люди? Наши соседи видели, как я в трусах за мусором бегал. Это их травма, не моя.

Он понёс её вверх по ступенькам, и Майя обхватила его за шею, уткнулась лицом в плечо. Вдохнула его запах. Успокоилась на секунду.

А потом мелькнула мысль — холодная, острая, как лёд между рёбрами.

Дин Винчестер жив. И он уехал. Он не остановился. Он узнал меня и уехал.

Она крепче обняла Сэма за шею.

— Я люблю тебя, — сказала она в его плечо.

— Я знаю, — ответил он, толкая дверь ногой. — И я тебя тоже. Даже когда ты врёшь про пробки.

Майя не ответила. Только поцеловала его в шею — туда, где бился живой, горячий, такой уязвимый пульс.

В доме пахло ужином, детьми и тишиной. А где-то за окнами, в темноте, продолжал ехать внедорожник с человеком, которого три года оплакивали на этом самом крыльце.

Только теперь у него было имя — такое же, как у одного из спящих двойняшек наверху.

Дин.

Майя закрыла глаза и пообещала себе разобраться с этим завтра.

Завтра. Обязательно.

Но глубоко внутри она знала, что завтра она снова найдёт причину промолчать. Потому что сказать правду — значит разрушить всё. А она слишком устала, чтобы строить заново.

Хотя бы сегодня. Хотя бы эту ночь — в его объятиях, под тихое сопение детей за стеной.