Глава 10. Happiness is a Butterfly

Все дороги ведут домой, как часто говорят — очевидная переиначенная фраза «все дороги ведут в Рим*», однако сейчас, когда Константин стоял в нескольких шагах от своего дома детства, это действительно приобретало значение. В далеком прошлом все сводилось к этой ветхой постройке, вся его жизнь была в нем и вся его любовь сосредотачивалась в этом месте.* — С латинского Omnes viae Romam ducunt.

Он помнил, как несся домой из школы, спотыкался о первую ступеньку крыльца под лай соседской собаки и кричал «мама!», потому что умирал с голоду после длинного учебного дня. В доме всегда вкусно пахло, будто за многие годы стены кухни и гостинной впитали в себя запахи ароматных блюд, которые его мама готовила с особым удовольствием. Даже в те дни, когда воздух был тяжелым, атмосфера гнетущей, а от самой матери веяло болезненной слабостью.

Он почти не забыл то ощущение безразмерного счастья, которому будучи маленьким, Константин не придавал значения, когда мама становилась позади него и гладила его по волосам, наблюдая за тем, как он уплетает суп с лапшой за обе щеки. Ее некогда нежные, ласковые руки позже нещадно хватали его, пытаясь удержаться в этой жизни подольше.

Он едва помнил ощущение малокалиберной винтовки у себя в руках, когда на заднем дворе отец учил его стрелять, ведь все воспоминания о попадании по банкам стерлись под натиском армейских, в которых Константин стрелял не по мишеням, а по живым людям.

Он уже не помнил ни голос матери, ни, тем более, голос отца. Прошло больше двадцати лет с момента, когда Константин слышал их в последний раз, оно и не удивительно.

Отчий дом был единственным местом, которое заменяло ему могилу родителей, чей прах был давно развеян. И Константин чувствовал себя старым и немощным стариком, когда приходил сюда. Стоило ли исполнять их последнюю волю, чтобы сейчас не было даже возможности взглянуть на выгравированное, некогда родное имя?

Окна у своеобразного памятника были заколочены досками, кое-где валялось битое стекло, крыша в некоторых местах провисла, а лестница на крыльцо уже не могла служить своей прежней цели — того, глядишь, и провалишься. Полуразрушенный, ветхий дом не было смысла даже пытаться продать, если бы Константин этого хотел.

Ему казалось, будто прислонившись лбом к обветшалой стене, он каким-то образом почувствует единство с покойными родителями, однако его сердце, такое же холодное, как и детройтские морозы, ничего не ощутило. Пустота.

Он давно разучился сопереживать, видимо даже самому себе. Да и был ли в этом смысл? Константину меньше всего требовались жалость и сочувствие. Гордость не позволяла их принять, пожертвовать самому себе — в крайнем случае, а купюры, в которых он мог при желании купаться, выглядели как неплохое утешение. Хоть само их наличие не банковском счету лишь напомнило через что ему пришлось пройти, чтобы обрести подобное богатство. К тому же все счастье обладание стиралось под налетом привычки. Чем больше лет проходило, тем сильнее изнашивались воспоминания о бедном детстве.

За деньги невозможно было купить замену тому, что у него в свое время отобрали. Отобрали слишком много, чтобы миллионы смогли возместить. Константин довольно поздно осознал, что ни родителей, ни их любовь, ни мало мальски искреннюю заботу ему не купить, даже работай он в три раз больше — целые сутки, без сна, еды и человеческого тепла. Наказание в качестве армии тоже не прошло бесследно, Константину спустя столько лет уже не казалось это своей бредовой юношеской идее — жаль, однако, повторить свой подвиг, закончить начатое, он уже не мог. На войну путь ему был давно заказан.

Его размышления прервал футбольный мяч, который на скорости врезался ему в бедро и Константин, не успев даже оглянуться, пошатнулся. Равновесие удержать не удалось из-за дурацкой привычки опираться на больную ногу и он упал, проклиная пыльную, скользкую из-за камней, землю.

— Эй, дядя, зачем вы под мяч бросились? — окликнул его мальчик с соседнего участка через дорогу. Ему нельзя было дать больше восьми в его серой порванной майке, но под глазом у него уже залег синяк, а нижняя губа была подбита.

— Поговори мне еще тут. — без особой злобы ответил Константин, недовольно потирая ушибленное место. Он принял сидячее положение, но вставать не торопился. К своему стыду, Константин должен был признать, что опозориться перед ребенком еще больше ему не хотелось. И так уже шлепнулся на землю, как немощный старик.

— Или вы это мяча так испугались, что гравитация взяла свое? — вновь сострил мальчуган, словно и не боялся его вовсе.

— Ты небось про существование этой самой гравитации узнал пару дней назад. От горшка два вершка, а уже такой борзый. — усмехнулся Константин. — Целься, прежде чем бездумно пинать мяч. Иначе в один прекрасный день отпинают тебя.

Мальчик шмыгнул носом, насупившись. Что-то подсказывало Константину, что он уже это знал и синяки были этому наглядным подтверждением.

— Я вообще узнать хотел. Что вы тут делаете? — спросил мальчуган следом, складывая руки на груди. Явно подсмотрел за взрослыми, которые так делают. — Я здесь всех знаю, а вас вижу впервые.

— То есть, пинок был стратегическим? — Ухмылка Константина сделалась ярче, когда мальчик смутился. Он молча продолжал смотреть на него, поэтому пришлось отвечать первым. — Навещаю родителей.

— Не врите, дом заброшен. Я часто в нем играю. — словно проговорившись о каком-то секрете, мальчик резко замолчал, но настороженного взгляда от незнакомца не отвел.

— Раньше это был мой дом. — Странно, что после столь неприятной ситуации Константин находился в хорошем расположении духа. Наверное мальчик напоминал ему себя в детстве, пусть даже и у него самого была твердая рука, которая наказывала его за столь наглое поведение. — Родители... Родителей уже давно нет в живых, а дом остался. — Константин на секунду замешкался, но в итоге пришел к выводу, что к своим годам мальчик наверняка был знаком с понятием смерти и не станет реветь, если упомянуть, что люди имеют свойство уходить из жизни, когда их срок истекает. Собственную дочь в это ранее посвятила его бывшая жена, и он до сих пор толком не знал как ей удалось это сделать. Скорее всего, на примере аквариумной рыбки, которую она вначале купила Далии, а потом сама же отравила в тайне от ребенка. Константин хорошо помнил сколько было слез, но после этого ему больше не приходилось врать о том, куда подевались ее бабушка с дедушкой по его линии.

— Ой. — произнес мальчик к своей чести, когда до него дошло, что он разбередил чужую душу своими расспросами.

Константин же все еще сидел на потрескавшейся от летней жары, земле, задумчиво потирая подбородок. Он ненавидел себя за слабость, но она была неотъемлемой часть его жизни. Частью его тела, даже при наличии которой, ему не удавалось почувствовать себя полноценно.

Удар мяча был не такой сильный, однако протез голени наспех закрепленный утром, сместился, из-за чего Константин чувствовал себя как нельзя жалко. До боли не хотелось проявлять уродство перед мальцом, задирать штанину и ужасать его отсутствием конечности, поправляя при этом дурацкий протез, без которого Константин даже не мог двигаться.

Сколько лет инвалидности, а ему до сих пор иногда казалось, что вот он проснется утром и сможет вскочить с кровати как раньше. Побежать, прыгнуть так высоко, как ему только захочется.

Порой это было мучительней фантомных болей или ощущения невесомости как сейчас, когда Константин не был в состоянии подняться, опираясь лишь на одну ногу. Болезненные иллюзии, порхающие в подсознании, но никак ни на поверхности, где их испепеляла жестокая реальность.

— Дяденька, вы случайно не военный? — вдруг спросил мальчик и его глаза слишком по-взрослому просканировали его тело, словно он мог увидеть что-то под одеждой.

— Как ты понял? — Константин даже не стал отрицать, хотя была несколько более запутанной.

— У меня отчим, как вы. — На объяснение это было мало похоже и в ответ на выгнутые брови, мальчик добавил. — У него как что-то изо рта вылетит, так обязательно ударит. Не слова, а прутики ивы. — С этими словами он резко спрятал руки в карманы и Константин, наконец, понял в чем было дело.

— Я ветеран. — запоздало поправил он предыдущее высказывание, которое подтвердил. — И если у тебя есть хоть капелька уважения к старшим, отвернись-ка на секунду.

Мальчик смерил его удивленным взглядом, но все-таки наивно исполнил просьбу. Впрочем, Константин, конечно же, не собирался причинять ему вред в отместку за что бы там ни было. Ему просто требовалась секунда на то, чтобы самостоятельно встать.

Щелчок ремешка оповестил о том, что крепление протеза на ноге держится надежно и Константин наконец поднялся. Не без труда, однако, к счастью, даже не кряхтел. Уже какое-никакое, а достижение, которое таковым он безусловно не считал.

— Зачем вам надо было, чтобы я отворачивался? — сказал мальчик и отшатнулся, когда Константин тронул его за плечо.

И все-таки, мальчуган был странным. Утверждал, что Константин напоминает ему отчима, которого тот, судя по всему побаивается — и не без причины, если поглядеть на побои, но при этом бесстрашно язвил и будто бы нарывался на добавку, не говоря уже о том, что в страхе не убежал, когда повалил мужчину вдвое больше себя и вчетверо старше на землю.

— Да так. Иди к себе и будь аккуратней с играми.

В конце концов... Это не его дело. Константин больше здесь не жил и не являлся частью этого района. Горько, однако, признавать, что сравнение с отчимом-тираном его задело. Причем, настолько, что Константин на секунду даже допустил мысль о том, чтобы разобраться с проблемой старым добрым способом. Но это все еще была не его забота. Своего тирана он изжил далеко в прошлом. До такой степени, что от него остался только заброшенный, ветхий дом, который Константин оставил как памятник только потому что ценнее мести ему была память о матери.

С этими мыслями, которые разверзлись словно пропасть, упасть в которую означало предстать в битве пред самим собой в юности, он стал отдалятся от отчего дома. Мальчишка, тем временем, не оглядываясь, перебежал через дорогу и принялся вновь пулять мяч куда вздумается. Эх.

На третьем повороте ноги отказались двигаться дальше. Каждый шаг давался с трудом, словно Константин волочил себя дальше по улице.

Ну не мог он заставить себя закрыть глаза. Не тогда, когда лезвие скользило так близко к его шрамированному сердцу. Не тогда, когда эти шрамы нанесла ему такая же отцовская тень.

Как бы Константин не хотел вмешиваться в ход чужой судьбы, он не хотел, чтобы мальчик вырос точно так же, как и он, искалеченным. Хотя нет! «Закаленным», как называл это отец в детстве. Константин не хотел, чтобы тот, так же как и он, на каждой фотографии ходил с синяками, свято веря в то, что так он становится мужчиной. Константин не хотел и чтобы мальчик по окончании школы, дабы что-то доказать подонку-отцу, записался в армию после смерти матери, находя утешение в смертях вокруг... И чтобы он потом вернулся... Без ноги, без смысла жизни и без отца, который скоропостижно скончался от цирроза печени.

Константин не мог позволить этому произойти. Не смог бы простить себе бездействие. Его пальцы сжались в кулак сами собой.

***

Тяжелое дыхание все не покидало его. Пульс стучал в ушах так же громко, как и настоящий стук в давно знакомый дом. Константин едва успел вытереть кровь, оставшуюся на белом дереве входной двери, когда она распахнулась и его встретила белокурая женщина.

С его сбитых костяшек, до сих пор гудящих от ощущения соприкосновения с чужими костьми, капали густые темные капли, пачкая светлую веранду. Константину было милее уставится на грязный, почерневший от времени, ковер с приглашением войти, нежели вплотную разглядывать знакомое лицо, на котором стремительно померкла улыбка.

— Боже... Константин. — застанная врасплох, Грейс подавила откровенный шок и ее ясные голубые глаза сверкнули. Вновь этот режущий льдинками осмотр с головы до ног, словно она ожидала каких-то сильных изменений за те пару лет, что они не виделись. — У тебя кровь. — Голос Грейс звучал куда более хладнокровно, однако без враждебности или пренебрежения. Как же хорошо она носила свою прилизанную маску порядочности, точно ангел, скрывающий факт того, что он уже давно стал падшим. Смешно.

Константин не знал, что отражается в его взгляде, но удивления он не выказал. Лишь изогнул бровь, потому что получить второй удар под дых за день ему не слишком то нравилось. Однако кто его спрашивал, в сухом остатке?

— Что ты здесь,. — Забыла? Константин почти не сдержал грубости, но не хватало еще ее. Раз уж его бывшей жене удавалось исправно скрывать свою истинную натуру, ему тоже под силу пустить ей и окружающим пыль в глазах насчет его настоящих мыслей. — Делаешь?

— Зашла проведать маму Шерил, раз уж помогаю свекрови с переездом. Времена нынче неспокойные, а она сама изъявила желание отправится к подругам в дом Святой Терезы. По ее словам, нарды ее уже заждались. — Грейс усмехнулась, как ни в чем не бывало. — Она хотела, чтобы именно я приехала ей помочь, потому что непонятно когда еще получится привезти к ней двойняшек. Ой... тебе наверное еще неизвестно.

Константину оставалось лишь гадать планировала ли она, чтобы этот нож вонзился так глубоко в его грудь. Может, ее и вовсе подвела память, однако он так не думал. Грейс была слишком умна, чтобы упомянуть в короткой истории и прозвище матери Джейми, которое было разрешено использовать только Константину, пока она не стала его женой, и мать своего нового мужа, и тот факт, что она вольна выбирать где ей проводить остаток своей жизни. В особенности ранила беспечность, с которой Грейс втыкала в него иглу за иглой. Самой толстой оказалась та, что прозвучала вместе с «двойняшками».

К счастью, времена, когда Константин с жалким видом кровоточил изнутри при виде нее давно прошли. Посему он даже не покраснел, когда ложь сорвалась с его языка:

— Нет, Далия рассказала. — Дочь ведь не общалась с ним. А от кого ему еще было узнать? Черт раздери.

Грейс лишь кивнула в ответ и что-то подсказывало Константину, что она ему ничуть не поверила. Не в характере Далии было плакаться о чем-то, потому что она в равной степени была обижена на мать, которая бросила ее в подростковом возрасте и только сейчас, спустя года, старалась наладить общение. Константин, как бы мелочно и жестоко это ни было по отношению к родной дочери, которая в равной степени нуждалась и в нем, и в Грейс, иногда ловил себя на мысли, что будь Далия после всего произошедшего по прежнему привязана к матери, то, пожалуй, затаил бы на нее некоторую злость. Глупо, но такова была правда. К счастью, Далия отталкивала их обоих в одинаковой степени, каждого по разным причинам.

— Пойду возьму бензопилу, а то безоружной старухе вас точно не разнять. — глубокий женский голос послышался из-за двери и Грейс отступила в сторону, когда мама Шерил показалась на пороге. — А то, прости господи, как кошка с собакой.

Проковыляв ближе, пухлая темнокожая женщина с цветочным чурбаном на голове крепко прижала Константина к себе в схожей со своим сыном манере и со смешком отстранилась. Мама Шерил отличалась своеобразным чувством юмора, но сколько он был с ней знаком, она всегда относилась к нему с невиданной теплотой, словно лучший друг Джейми автоматически был ее вторым сыном. А может, она не была слепа к его внешнему виду, холодной детской оболочке и замечала, что в этом тепле Константин нуждается как никто другой.

— Давненько не видела тебя, сынок. Заходи, заходи. — похлопав его по плечу, мама Шерил повела его за собой в дом, даже не спрашивая зачем он пришел. Константин был только рад проигнорировать наблюдающую за ними Грейс и наконец избавить себя от необходимости с ней разговаривать.

— Где ваша трость? С коленями не стало лучше? — руководствуясь не только простой вежливостью поинтересовался Константин следом.

Мама Шерил махнула рукой, поправляя узкие очки на переносице и обернулась, оглядывая его с ног до головы. Взяла за руку, изучая сбитые костяшки и цокнула языком, когда Константин вырвал ладонь из слабой хватки. Не грубо, но достаточно резко, чтобы маме Шерил стало понятно, что говорить об этом ему не хочется. Жаль, Джейми пошел именно в нее, поэтому своенравность была у них общей чертой.

— Я то что, я старая. А ты чего неважно выглядишь? Развелся так что теперь, конец света? — Она не могла не знать, что это событие нехило по нему ударило, хотя бы потому что Джейми в свое время растрепал ей все о его затяжном пьянстве. — Дебоширить удумал? Ну местечко выбрал хорошее, да. Здесь полно отчаявшихся, так что вот и кулаками помахать охота. Но ты, Константин, из приличной семьи...

— Мама Шерил, где Джейми? — перебил он, не дожидаясь окончания чтения нотаций. Ему все же было уже не десять, и даже не шестнадцать, чтобы выслушивать подобное, пусть даже все это было продиктовано заботой. Константин был твердо уверен, что не совершил ошибку, что применил силу заслуженно, потому что иначе ситуацию было решить нельзя. Это была не его прихоть подраться, просто... По-другому подобные люди не понимали. Возможно, и сам Константин не верил в какое-либо другое решение, кроме жестокости. — Не беспокойтесь, он непременно расскажет мне все то же, что и вы.

Маме Шерил оставалось лишь покачать головой, но она все же сдержала дальнейшие комментарии.

— Ты все такой же. Ни на йоту не изменился. — заворчала она, недовольно щуря на него карие глаза и в конце концов ответила. — Он наверху. Копается на чердаке.

— Спасибо.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, Константин словно окунался глубже в детство. Несмотря на разрушенный отчий дом, очаг семьи Джейми был для него едва ли не вторым прибежищем. Иногда казалось, что он живет здесь, настолько часто Константин выбегал из своего дома и несся к лучшему другу, чтобы предложить новую игру на заднем дворе.

Нынешние воспоминания и прошлые неумолимо смешивались, словно заслоны, которые он прежде поставил на тошнотворные чувства, разом ослабли и спали. Константину пришлось опереться на стену из-за непроглядной красной пелены перед глазами. Она накатила стремительно, не давая возможности с ней бороться.

Удар. Убогое жилище. Еще удар. Разбитые магниты, висевшие на холодильнике. Хрип. Угроза. Пивные бутылки. Еще удар. Глаза испуганного мальчика.

Константин был не в состоянии отличить где были картины прошлого, а где то, что совершил он сам не более часа назад. Это пугало и приносило странное, горячное удовлетворение. Ублюдок-отчим мальчика оказался не в состоянии увернутся ни от одого его удара и Константину действительно казалось, словно он избивает младенца. Как подобное ничтожество сумело поднять руку на своего названного сына? Очевидно, собственная слабость по прежнему толкала людей самоутверждаться за счет уязвимости невинных, зависящих.

— Эй, дружище, ты как? — голос Джейми застал его врасплох и Константин очнулся от странной вспышки, которая на добрых пару минут всерьез оглушила. Что бы не отражалось на его лице, Джейми это очень не понравилось, поэтому он аккуратно коснулся его плеча и уже тише добавил. — Это из-за Грейс?

При упоминании ее имени, Константин скривился и выдохнул. Почему она всегда была катализатором всякого дерьма? В последние несколько дней стоило им пересечься, особенно если случайно, весь день шел коту под хвост.

— Нет. — почти выплюнул он, на что Джейми выдавил из себя извиняющуюся гримассу.

— Понятно... Ты ведь не расхреначил где-то забор, я надеюсь? Потому что выглядит именно так. — Он переключил свое внимание но ладони Константина, которые тот по прежнему неосознанно сжимал в кулаки. — Пошли обработаем, а то если ты испачкаешь стены, мама меня убьет. Как в старые добрые времена. — Джейми слегка нервно хохотнул.

Константин слишком хорошо знал своего закадычного лучшего друга, чтобы не распознать в нем некую странность. Стоило им добраться до ванны, в которой Джейми принялся доставать из шкафчика аптечку и искать в ней бинты, предположение уже созрело.

— Ты знал о двойняшках? — Константин правда пытался, чтобы его тон не звучал так, будто они находятся в зале суда и он зачитывает приговор подсудимому, но судя по тому, как поморщился Джейми, ему этого не удалось.

— Узнал два дня назад. — Увиливать он не стал и на том спасибо. — Карли рассказала два дня назад, но не предупредила, что Грейс будет в Детройте. Тем более... в двух улицах отсюда. Не хотел сбивать тебя с толку перед презентацией.

— Все нормально. — механически отчеканил Константин, хотя «нормально» или хотя бы «сносно» ему не было. В голове гудела тишина, которая, он знал, скоро заполнится бесполезными вопросами, на которые у него не будет ответа.

Джейми заметил неискренность в его словах, но упрекать не стал. Вместо этого он промыл сбитые костяшки и смазав их заживляющей мазью, обмотал тугой повязкой. Царапины отзывались горящей болью, но Константин не повел и бровью. Он безотрывно смотрел в окно, где вскоре показалась белокурая макушка.

Грейс с двойной переноской для детей перешла дорогу к черному пикапу и помахав на прощание маме Шерил, завела мотор. Машина скрылась из виду быстрее, чем Константин понял, что Джейми закончил работу над его руками. Тот смотрел на него с нескрываемым сочувствием. Ха, будто бы оно было ему нужно.

Если говорить начистоту, даже если бы Грейс вдруг изъявила бы желание к нему вернуться, Константин был слишком горд и уязвлен, чтобы принять ее обратно и ужится с ней после всего случившегося. Слишком много воды утекло и слишком разного они теперь хотели, чтобы иметь больше точек соприкосновения, нежели один единственный общий ребенок (не упоминая того, что Далия вела себя так, словно не могла терпеть их обоих).

К черту. — подумал Константин, желая лишь одного — отыскать бутылку виски, да покрепче.

— Я пошел.