Глава 4

Если это флирт, я должна быть смущена из-за того, как в нём плоха. И почему я флиртую? Я должна уйти. Но потом Дилан снова говорит, и я остаюсь. — Не так много людей слушают классику, — произносит он. — Я не говорю, что это правильно, но ты не можешь называть свой жанр музыки единственным, который заслуживает всего, когда потребители не защищают твой выбор. Я поворачиваюсь на сидении, чтобы лучше его видеть, моё колено снова задело его. Это ослабляет меня, но я остаюсь сильной в своём мнении. — Ты говоришь, что имеет значение только то, что популярно в мейнстримной (прим.: англ. mainstream — основное течение. Часто употребляется для обозначения каких-либо популярных, массовых тенденций в искусстве для контраста с альтернативой, андеграундом, немассовым, элитарным направлением, арт-хаусом) культуре? — В какой-то степени. — Потому что, если это правда, есть множество групп, которые никогда не видели коммерческого успеха, но они являются потрясающими музыкантами. Или гранжевые маленькие рок-группки, которые никто не ценит, но, возможно, именно их кто-то любит. Он захватил нижнюю губу между зубами, медленно отпуская её. Я заворожена этими формами. — Может быть, это скорее о продажах, нежели о славе. Или их комбинации, что даёт группе сохранять силу. Если он пытается отвлечь меня от моих же аргументов, то проделывает отличную работу. Я с трудом моргаю несколько раз. Сосредоточься, Рэйчел. Какую там группу Алекс вечно высмеивает? — Ах! Nickelback! — Они не считаются. Вообще. Я торжественно указываю на его лицо: — Они богаты и дико известны. Даже я слышала о них. — Они также ужасные музыканты, — он захватывает мою руку и отпускает её, проведя под поверхностью стола к расстоянию между нами. Мои бёдра сжались, когда он скользнул своим пальцем между моих, сплетая наши руки вместе. Сосредоточенность — это борьба. Весь мой мир сократился до точки контакта между нами.

— Но у них, эээ, есть продажи и слава, поэтому, по вашим расчётам, они должны быть успешными. — Не все популярные вещи хороши, очевидно, но рок — это классика. Это даже говорится в названии: классический рок. — Пожалуйста, — моё тело не моё сегодняшним вечером. Я не привыкла быть преданной тем, на чём я построила карьеру. — Никто не узнает, кто все эти люди через двести лет, — но мои аргументы убеждают не так, как обычно. — Ты также не можешь говорить, что «The Beatles» исчезнут. The Stones. Он гладит пальцем заднюю часть моей руки, и я хочу, чтобы его палец гладил меня и в других местах. Я хочу этого так сильно, что это пугает. Освобождаю руку и таким образом получаю капельку контроля над своими скачущими гормонами. Я уже скучаю по его теплу. — Есть исключения из каждого правила, но по большей части? Никто не будет помнить их имён, и знаешь почему? Потому что музыкальные люди играют как жевательная резинка. Она хороша на вкус в течение минуты или двух, а потом он исчезает из памяти, и ты переходишь к чему-то новому. Это даже говорится в названии: жевательный поп. Я улыбаюсь из-за того, что повторяю за ним. И я вознаграждена ответной ухмылкой. — Ты милая, — он смотрит на меня, будто хочет поглотить. — Я не заинтересована. Он наклоняется так близко, что я могу вдохнуть его мускусный аромат. — Нет? Я не могу ответить. Во рту пересохло. Даже если бы смогла найти слова, то не смогла бы их выговорить. Я не в состоянии опровергнуть его. Я заинтересована. Независимо от того, как сильно я не хочу такой быть. Дилан всё ещё близко, его горячее дыхание на моей шее: — Хочешь знать, что нравится мне? — Э...э, — я знаю, что хочу, чтобы он сказал. Это пугает меня. Он удивил меня, отодвигаясь. — Рок. Мне нравится рок. Он грубый и реальный. Я смеюсь наполовину из-за нервозности, наполовину из-за его заявления. — Нет, серьёзно? — Это очевидно? — У тебя определённо есть все рок-задатки, которые нужны. Мягко говоря. Его вибрации подонка кричат «опасный», но я не убегу из-за этого. Дилан протягивает свои руки вдоль верхней части кабинки, притягивая мой взгляд к его гладким мышцам. — С этим что-то не так? Я не уверена, имеет ли он в виду свой взгляд или выбор музыки. В любом случае вопрос возбуждает меня, и я не могу ответить. Злая насмешка зажигается в его глазах, и он роется в кармане в поисках MP3-плеера и маленьких белых наушников. — Обещай, что послушаешь хотя бы одну песню. Опять этот командный голос. — Хорошо. Дилан осторожно засовывает наушники мне в уши. Покалывание распространяется по спине, когда его пальцы мягко касаются моего хрящика, и шум бара исчезает. Закрытые наушники с шумоподавлением. — Сделай громче, — говорю я, зная, что тишина в моих ушах может означать, что звучу слишком громко.

— Ты уверена? Я бы не хотел разрушить эти классически настроенные инструменты, — он улыбается, когда увеличивает громкость. Я поднимаю большие пальцы вверх, когда начинается музыка. Смелые хроматические удары в остинато, почти противоречивые... Интересно. Немного ударно-тяжёлые, но сводятся вместе красиво. Я вся обратилась в слух и закрыла глаза, чтобы лучше чувствовать ноты. К тому времени, когда певец начинает петь, мои пальцы чешутся от желания взять виолончель и присоединиться. Голос певца знакомый, мечтательный и колючий, но имя ускользает от меня. Металл немного режет, а потом всё меняется. Зигзаги гармоний, и охи, и голос, который сдерживает эмоции, как будто всё попало в настроение певца, он поёт о потере. Может, не о потере, но о жаре, песке, мечтательной пустоте. Необычно. Я разрывалась между любовью и ненавистью к его голосу. Он пронзает, и соблазняет, и раздражает, слишком резкий. Он не знает, чем хочет, чтобы это было, но потом ниже тот же ритм, тот же импульс сводит нас вместе в путешествии. Я не могу решить, песня звучит лучше с пением или без, но, когда она начинает замирать, я напрягаюсь, чтобы услышать больше, чтобы остаться в этом моменте. Я открываю глаза, снимаю наушники и передаю их ему обратно. — Это было хорошо, — потрясающе, на самом деле. — Кто это? — Ты действительно не знаешь? — он смотрит скептически. — Я действительно не знаю. Он усмехается и качает головой, после выключения наматывая наушники вокруг плеера. — Это то, как ты росла под музыкальный рок, голодала в современности и только кормилась классикой. — Эти ребята новые и мощные? Он потянул пальцы к своим волосам. — Что ж. Ага. Свежее Бетховена в любом случае. Я пожимаю плечами, нисколько не чувствуя себя обделённой из-за своих музыкальных предпочтений: — Я люблю то, что люблю. Хорошо, это ложь. Если мои музыкальные вкусы удержали меня от интеллектуальных дебатов с одним татуированным мужчиной, тогда я чувствую себя обделённой. Очень обделённой. — Эта группа находится на вершине чартов. И ни на одном треке нет виолончели. — Может быть, однако, я даже уловила встречную мелодию, когда слушала, — это было легко упомянуть в разговоре. —И эта группа... — он всё ещё не сказал мне названия, — никогда не будет в состоянии объединиться с моей симфонией. — А какой смысл? — он потягивает пиво и ухмыляется. Каким-то образом он ещё более сексуальный, когда самодовольный. Я наклоняюсь ближе, чтобы не понадобилось кричать сквозь музыку, которая звучит только громче и безжизненней с каким-то автотюном (прим.: специальная обработка вокала, а также голос, изменённый подобным образом на записи): — Реальная музыка — то, что играю я. Дилан сразу стал серьёзным и повернул своё лицо к моему. Он собирается поцеловать меня? Я облизываю губы не в состоянии выдохнуть, потому что необходимость взрывается во мне. Он сворачивает в последнюю секунду, приближая свой рот к моему уху: — Реальная музыка — это то, что заставляет тебя чувствовать, Рэйчел. Она превосходит жанр, музыканта, время, место — всё, — его слова щекочут шею.

— Ммм, — я закрываю глаза, смакуя его близость и слова. — То, как мелодия выметает тебя прочь, и ты не в силах остановить это, — он задевает мою шею губами. — Но ты не сумела бы, даже если бы могла, потому что это чувствуется так чертовски идеально, — моё сердце бешено стучит в груди. — Как это создаётся; создаётся внутри тебя. Забирая тебя выше, быстрее. А потом это взрывается и наполняет тебя всем, — открыв глаза, я сжимаю его руку, не зная, когда я возьму её снова. Может быть, это вино. Может быть, это то, как далеко он от моего обычного типа, но мне нужно испытать подобный тип мужчин однажды в жизни. Алекс права. И даже если она ошибалась, я бы пошла домой с этим парнем. Моё тело гудит от предвкушения. Я понятия не имею, что означает быть с кем-то, как он, хватит ли мне навыков быть с ним, но я отчаянно хочу попробовать. — Это мощно. Неоспоримо, — добавляю я. — Это как оргазм. Я сглотнула, не отодвигаясь от него, не желая этого. На самом деле я намного ближе к нему, чем он ко мне. Я никогда прежде не чувствовала такой связи с кем-то, кто понимает музыку, но всё же имеет такой разнообразный вкус. Я также никогда не была настолько возбуждена, как из-за парня напротив меня. Чёрт, я никогда не была такой возбуждённой даже во время месячных. Эта связь является первобытной, как моя реакция на прелюдию Баха, если бы та звучала под грозу. Пока я не понимаю это электрическое гудение между нами — я хочу его. Хочу узнать его так же хорошо, как знаю размещение пальцев на G-аккорде. И я думаю, Дилан сможет показать мне один. — Эй, Рэйчел? — он чувствует то же самое и хочет попросить меня пойти с ним домой. И когда он спросит, я отвечу «да». Я смотрю на него в ответ. Он откидывается назад и обводит свою челюсть большим пальцем. — Хочешь убраться отсюда? — Да, — выдыхаю я, и моя кожа вспыхивает от застенчивости и ожидания. Эти великолепные губы, которые в ближайшее время будут на моих, растягиваются в улыбке. — Боже, ты сексуальная, когда краснеешь вот так. Не могу дождаться, чтобы увидеть, как этот румянец распространится по всей твоей коже. Дыхание перехватывает. Это самое грязное, что мне когда-либо говорили, и у меня такое чувство, что это только начало. Тепло бежит по моим венам, и я уверена, что в равной мере не готова к этому и готова даже слишком сильно. Дилан наклоняется, чтобы поцеловать мочку моего уха, и я дрожу. — Позволь мне позаботиться о твоём ушке. Не двигайся. Это тот его тон, заставляющий меня подчиняться, но, даже если собираюсь сделать самую сумасшедшую вещь в своей жизни, я по-прежнему ответственна. — Мне всё-таки следует попрощаться с подругой, прежде чем ты сделаешь это. Он кивает и уходит в бар. Мой телефон гудит в сумочке, когда я выскальзываю из кабинки. Алекс уже смотрит на меня, держа свой телефон наверху, и жестом показывает мне остановиться, поэтому я вынимаю телефон и читаю сообщение:

«У тебя есть моё благословение. Ступай ипотрахайся». >9