55 глава

Горячая вода обожгла кожу. Сердце принялось пританцовывает в груди, выделывая такие трюки, что кожа от его биения буквально разрывалась на куски.

— Тише, тише, родное. Не нужно так биться. — прошептала я, принимаясь тереть собственную кожу настолько сильно, что она мгновенно принялась покрываться бардовыми пятнами.

Спокойно.

Сердце посылало смертельные импульсы в голову, от которых та самая голова принималась вращаться во все стороны. Мне пришлось облокотиться об стеклянную дверцу душевой кабинки, чтобы не потерять равновесие. Равновесие между биением сердца и жизненным вкусом Мурмайера.

Осколки его запаха больно колят каждую внутренность. Давай, Миллер, расскажи всем больше об этом, как это прекрасно любить то, что тебя убивает.

Карие глаза сражали. Сражали так, что дуло пистолета по сравнению с цветом этих глаз казалось непозволительной роскошью.

Что я могла чувствовать в этот момент? Опустошение. Тяжесть. Чувство, которое рвет на куски и даже не спрашивает, хочу ли я этого.

А я хочу. Пусть все внутри бушует, пусть дыхание будет тяжелее крыла бабочки, пусть глаза закрываются, а сердце продолжает твердить свое. Пусть так и будет.Пусть все так и будет.Я ведь наконец-то стала собой.Я стала непредсказуемой стороной его жизни, джокером, переменной виличиной, неподвластной его контролю. И хотя я дарила ему мгновения спокойствия, смятение, в котором он пребывал без меня, при мне становилось в десять раз хуже. Он с трудом справлялся со своим гневом. Я перестала быть его загадкой и исключением, превратилась в слабость. Я превратилась в его большую слабость.

И он сказал мне питаться ею.

Но ведь даже не подумал, что он стоит поперек горла, (не вдохнуть, не выдохнуть).

Он не догадывался, что был всем, чем я питалась с нашей первой встречи.

Она была сильнее нас. Она не играет по его правилам. Это не игра. Это привязанность.Это навсегда.

Красота лезвия пленяет. Душит так, что вздыхать действительно невозможно.

Я осторожно вытащила его из бритвенного станка и преподнесла его поближе к своему зрению. Переливается так, точно блестит на весеннем солнце. Боль не стала для меня стимулом плакать или чем-то подобным. Иначе соленая вода была бы на моих щеках постоянно, находясь бы я рядом с ним ежесекундно.Она стала моим спасением.

Кончик лезвия сверкнул под воздействием пронизывающего света, во рту тут же появилась слюна непередаваемого желания.

— Терпи. — прошептала я, мысленно заставляя себя положить лезвие на место.

Терпи, Миллер. Всё это больше похоже на глупый фильм, и я бы с удовольствием согласилась досмотреть до конца хреновый шедевр, но фильмом это никак не назовешь. Глупая реальность, черт ее побери.

Он обещал мне, что не сделает мне больно.

Находясь рядом, пронизывая своим взглядом, он делает это каждый раз. Каждый гребаный раз он убивает меня, и тут же просит оставаться рядом.

Оставаться рядом с болью вот чем обернулась моя жизнь после встречи с Мурмайером.Любить боль. Жить ею. Привыкать к желанию добивать себя.

Все просто.Никаких секретов.

Вы скажете - это нелогично. Да, я соглашусь с вами. Но от логики ты не перестанешь чувствовать. Ты можешь вести себя логично, и это будет адски ранить. Или это может тебя успокоить. Или освободить. Или все сразу.

Но мне не хотелось освобождения.

Мне хотелось быть рядом с ним. Я привязана к нему толстыми нитями, прикована железными копьями.

Это стало главным желанием. Главной возможностью.

Это стало Стимулом жить.

— Или ты убираешь это, или я ухожу. — ледяной тон, не предвещающий ничего хорошего.

Я испуганно обернулась, выпустив из рук заветное тонкое железо.

— Оно затупилось, я хотела поменять. — прошептала я виноватым тоном. В груди все заломило. Все вырывается наружу. Сил дышать нет.

Нет. Ничего нет.

— Я поменял лезвие сегодня утром, Миллер. — процедил он предательски грубым тоном и резко опустился на колени, подбирая его в свои руки. — Нашла себе нового собеседника?

— Пэйтон, я, я просто, я не...

— Нравится делать себе больно? — Мурмайер вытянул руку и принялся накручивать край моего полотенца себе на руку.

— Может тебе показать, как больно умею делать я?

Он мгновенно притянул меня к себе, и наши лица вновь в миллиметре.

Ментол. Ментол и яблоко вот его вкус. Вкус его дыхания, вкус, не предвещающий хорошего исхода.

— Я запрещаю тебе резать себя, идиотка. — процедил он сквозь стиснутые зубы, сжав мое бедро так крепко, что болезненные импульсы отчетливо ударили где-то в область солнечного сплетения. — Я запрещаю тебе прикасаться к самой себе.

— Мне что, блять, летать теперь? — прошипела я, стараясь оттолкнуть его от себя.

Ничего не вышло.Хватка смертельная.Хватка, сама за себя говорящая, так умеет держать только Мурмайер.

— Закрой свой рот. — грубый шепот прямо в губы.

Он впился в меня настолько неожиданно, что каждая моя внутренность сжалась вместе с его прикосновением. Требовательно. Не тратя время в пустую. Властно и самолюбиво.

Острые зубы, влажный язык, покусанные губы.

Чертово дыхание, спутанные кудри, напряженные мускулы.

Лезвие - ничто.

Ничто по сравнению с его прикосновениями.

— Мне тяжело, Мурмайер. — я резко оторвалась от него, отворачивая голову в сторону. — Не трогай меня.

Он схватил мои подбородок и тут же развернул мое лицо к своему, так резко, что я чуть не свернула шею.

— Я не разрешал отворачиваться. — тон настоящего самца, знающего себе цену. — Я не разрешал тебе отворачиваться. Тебе что-то непонятно, девочка?

Опустив глаза вниз, я сдалась. Окончательно.

Сил не было ни на что, поэтому я просто закусила губу и закрыла влажные глаза.

Мурмайер прошёлся шершавым язычком по поверхности гладкой кожи лица. Разослал мурашки по моему телу. Прикоснулся губами к родинке около нижнего века. Оторвался. Улыбнулся.

Посоветовал мысленно мне покончить с собой.

— Советую тебе не задерживаться. — требовательный тон сменился мягким, успокаивающим.

Он обнял меня за талию, и мне ничего не оставалось делать, как автоматически обхватить его за массивную шею и прижаться.

Я дышала запахом его кожи и насыщалась неведомой энергией.

Если мне кто нибудь скажет, что этот человек не проклятый я просто посоветую закрыть рот.

— Пошевеливайся. — мягкий, протяжный тон. — Тебя ждёт кое-что в нашей спальне.

Я подняла глаза на него, вопросительно уставившись прямо в глаза.

Сама себе делаю больно.

Мурмайер отпустил меня, и мне наконец-таки удалось вдохнуть воздух полной грудью. От этого воздуха в глазах невыносимо защипало. Миллионный раз за день мне стало тяжело и притягательно плохо.

— Пятая клубничка, девочка. — Мурмайер улыбнулся. — За твое послушное поведение.

Он сделал в воздухе движение кавычек и тут же испарился из ванной, оставив меня наедине со сверкающим лезвием.

В такие моменты кажется, что в нем живёт два человека.

Ну, вы понимаете, да?

POV Пэйтон.

Я чувствовал неземное притяжение.

Не знаю, что происходило со мной, да и мне это не интересно вовсе. Я смотрю на то, как она перебирает яркие веночки в красных от холода руках и внутри меня бушуют пожары, разливаются проливы, дымят извержения.

Помню, как я ее увидел в первый раз: она словно плыла мне навстречу, не касаясь земной поверхности. Что-то случилось тогда у меня внутри, я будто переродился. Вот жил человек, один из стада, а потом словно по волшебству стал особенным. Она спасла меня и сделала кем-то важным в этой жизни.

Я хочу, чтобы она всегда была рядом.

Не знаю, любовь ли это, но понимаю, что не хочу избавляться от этого навязчивого чувства. Я выбираю ее и мне неважно, что об этом скажут другие.

— Пэйтон, подойди ко мне. — просит Эмили и я срываюсь с места в одно чертово мгновение, и все это просто потому, что она хочет, чтобы я был рядом. — Скажи мне, тебе нравятся эти веночки?

В ее руках целая горсть этих проклятых венков, и я нихера не понимаю, что за мейнстрим носить их на голове.

— Эм, ну... — я замялся, не понимая, что следует говорить в этом случае. — Неплохо, да, вполне.

— Пэйтон! — она нахмурилась и на мгновение стала серьезной. — Ты даже не посмотрел!

Ну конечно я не посмотрел, малышка. Как я могу смотреть на эти долбанные веночки, когда рядом со мной ты такая притягательная и такая чертовски наивная.По детски наивная. Мне это нравится.

— Тебе нравится красный? Или, синий? — пролепетала она, протянув мне на вытянутую руку два венка.

Я неохотно взял их в руки, даже не посмотрев на них. Мой взгляд устремлен в ее невероятные глаза. Темно-синие глаза.

Ни единого намека на бирюзовый отлив.

Господи, ты придумал глупые игры. Я не знаю, как в них игратьНет, я просто не умею.

— Ну так что, нравятся? — Миллер все стояла на своем, требовательно взирая на меня. — Пэээйтон!

— Почему ты боишься доверять чувствам? — не отрывая от нее взгляда спросил я, крепко сжав надоедливые венки в ладони. — Не смеешь доверять чувствам? Не верить, что чувства остаются, даже если меня нет рядом, даже когда ты уходишь? Ты веришь только в то, что можно потрогать, то, что у тебя перед глазами, правда?

Я покрутил в руке венки и тут же выбросил их в рядом стоящее мусорное ведро.

— Но сэр! — возмутился уличный торговец, с жалостью посмотрев на выброшенные украшения.

— Я попросила тебя помочь мне с выбором. — процедила она сквозь сжатые зубы и тут же отвернулась от меня в другом направлении.

Я тяжело вздохнул. Снежинки продолжали лететь в беспорядочном направлении, и мне казалось, что Миллер сейчас просто превратиться в ледышку от пронизывающего холода.

Это было невыносимо.

— Мы берём все эти долбанные венки, заверните нам, мать вашу, все, что у вас есть! — повысив голос промолвил я и тут же схватил за руку девушку, которая стояла так, будто увидела передо мной не человека, а кого-то из области абсолютной фантастики.

— Пэйтон, я хотела два ве...

— А я хотел сто два, дести два, триста два, заворачивайте, заворачивайте, и побыстрее, пожалуйста. — торопил я торговца, который распахнул глаза от удивления и наверняка забыл, что такое речь и как это применяется.

Через пару минут мы шли с набитым пакетом венков с цветами, в придачу к тому же огромным плюшевым медведем, которого, само собой, пришлось тащить мне на себе, и с ярким леденцом бардового цвета, как символ наступающего Рождества и прочен херни, о которой даже думать не стоит.

— Ты идиот, Мурмайер. — сказала Миллер, крепко держа меня за руку.

Она держала меня за руку. Она, черт возьми, держала меня за руку.

Я в полном порядке.

— И что мне теперь, пойти убиться — безразлично ответил я, продолжая держать ее за руку.

Я держал ее руку в своей. Ее. Руку. В своей.

Я по прежнему в порядке.

— Можно просто обнять меня, этого было бы достаточно.

В этот момент бошка срывается с тормозов. Все срывается к чертовой матери, и ещё к кому-нибудь, я не знаю к кому, клянусь, не знаю.

Я бросаю белоснежного медведя прямо на землю и прижимаю ее к себе, посреди улицы, посреди кипящей жизни.

Вокруг поднимается ветер и бесконечно падают звёзды, рождаются новые миры и сгорают древние сооружения. Но между нашими телами, спрятанное молчаливыми объятьями, остаётся то, что одним своим существованием оправдывает все.

— Ауч, ты похоже переломал мои ребра. — возмутилась Эмили, когда я наконец-таки отпускаю ее и как ни в чем не бывало продолжаю идти дальше.

— Что ж, придется залечивать. — подмигиваю я, даже не посмотрев на нее.

Миллер заливается краской и по-видимому, решает промолчать или же просто потрясенная запахом из городской пекарни, замирает на месте и втягивает притягательный запах полной грудью, зачем-то щурясь при этом.

Словно ей тяжело дышать.

Я не знаю, что значит этот прищур, поэтому просто останавливаюсь и славливаю ее дыхание.

— Корица. — спокойно говорит она и улыбается. — Корица и яблоки.

Без лишних слов я чуть ли не силком запихиваю ее в пекарню и насильно заставляю снять пальто, чтобы отогреться.

Она, точно маленький ребенок, сажает медведя на рядом стоящий стул, и мне ничего не остаётся делать, как сесть напротив нее и даже слегка растеряться.

Все-таки сидеть с медведем за одним столом мне ещё не приходилось.

— Добрый день, меня зовут Эшли, мы рады встретить вас в нашей пекарне. Слушаю ваш заказ. — приветливая девушка с темными волосами подошла к нам и широко улыбнулась.

Я заказал ей столько кофе, что у любого другого человека оно наверняка могло вызвать панический страх и ужас от этого немалого количества.В пекарне закончилось тесто, просто потому, что Миллер пожелала одну булочку с корицей, а я заказал ей тридцать одну.Она испуганно смотрела на меня, а я улыбался как идиот, вдыхая запах свежего теста вперемешку с ее запахом.

Счастье вкусно пахнет, друзья. Это я вам точно говорю.

Не отрывая глаз я смотрел на нее.Если бы я смотрел на что-нибудь, кроме нее, я бы нашёл огромный мир, невероятный по своей распахнутой настежь красоте. Но блять. Все звёзды, огонь, листопады, траву, цветы я нахожу в ней. И в рамках моей смешной простуженной души это несравнимо больше целого мира.

Когда она допила свое кофе, из стаканчика тут же выпал маленький сверточек, буквально с мизинец. Точно такой же я обнаружил на дне своего стакана.

С интересом достав его, я принялся читать вслух интересное послание.

«Рождество приближается! «Пекарня у Бонни» поздравляет вас с наступающим праздниками, и искренне желает, чтобы все ваши мечты исполнились! Просто напишите свое желание на обороте и запечатайте в конвертик. Все исполнится!»

Глаза Миллер загорелись, и я в миллионный раз спутал ее с ребенком. Она тут же достала ручку из кармана и закрыла маленький конвертик рукой, словно пытаясь скрыть свое желание.

Это было одно слово. Прочитать свое имя не составило великого труда. Черная ручка выводило знакомые буквы в непрерывном, плавном ритме.

Это было желание, полное нежности, романтики, влюбленности, красоты и теплоты.

Клянусь, в этот момент мое сердце сделало тройное сальто.

Ну а затем все по шаблону.

Это случилось само. Это должно было случиться.

Мы вернулись поздно, буквально с порога налетев друг на друга. Поглощая каждую деталь, срывая одежду, не думая ни о чем. Я видел в ней свои идеалы, вдыхал ее тело, прикасался руками к каждой клеточке, боясь пропустить хоть одну. Я желал видеть ее улыбку и слышать восхищенные стоны.

Я вдыхал запах топленого молока вперемешку с лесной ягодой, я чертил дорожки по ее сладкой коже.

Я входил в нее так свободно, словно находился в пространстве; я целовал ее запястья и кусал мягкую шею.

Я проводил рукой по еле заметным шрамам, я шептал что-то невнятное над каждым порезом. Я спутывал ее волосы и зарывался в ее кудри.

Я был с ней. Я дышал ею.

А затем срывает башню до гребаного предела. Ещё, и ещё, и ещё, и воздух жарок, и ещё, моё, везде, на ощупь, на вкус, жадными руками, ещё, глубже, моё, везде, воздух, Эмили, и пахнет сладким, и на губах она, и ещё, ещё, глубже, сильнее, все вокруг, влажно, горячо, темно, невыразимо, и воздух криком, и ещё, ещё, ближе, ближе, дышать, двигаться, и она, она, она, сильнее, горячее, мое, ещё, держать, прижимать, ласкать, все, все вокруг, и Миллер, и воздух, и смятые простыни, все едино, все окружает, проваливается внутрь, все мое, хочу, хочу, люблю, бессвязный шепот, и темнота, и она, ближе, ещё, глубже, сильнее, моё, воздух, крик, шепот, она, она, она...

Она.

Отчетливее всего я запомнил этот раз, наверно потому что ещё тогда подсознательно чувствовал, что он будет последним.