без нее

Я думал, пройдёт.Честно.Что неделя, другая — и станет легче.Что заткну себя делами, тренировками, хоккеем, шумом раздевалки, партией пива с пацанами.Но, блядь, не проходит.

С утра просыпаюсь — и автоматически тяну руку на подушку рядом.Пусто.Холодно.Её больше нет.

Первые пару дней я ещё злился.На неё. На себя. На всё это дерьмо.Потом пришла тишина.Та, что разъедает изнутри.

Я курю, хотя раньше терпеть не мог дым.Смотрю на входную дверь, будто она вот-вот войдёт.Готовлю её кофе — по привычке.С сахаром. Полложки.Как она любила.

Иногда ловлю себя на том, что разговариваю с ней вслух.— Ад, ты бы сейчас сказала: «Опять ты с матами!» — бурчу, подогревая еду.А потом замираю.И понимаю: я схожу с ума.

⸻

Я часто вспоминаю её утро.Как она, сонная, плелась ко мне на кухню, кутаясь в одеяло, как пельмень.Садилась на стул, прикрывала глаза и ждала, пока я налью чай.— Адам, ты слишком громко дышишь, — говорила она с серьёзным лицом, и я ржал, пока она не начинала смеяться тоже.А потом мы целовались. Медленно.Без спешки.Как будто времени — навалом.

А сейчас время тянется, как грязь под ногами.

⸻

Я пробовал кого-то другого.Пару раз.Но это... не она.Ни взгляд, ни запах, ни голос — ничто даже близко не напоминает её.

Я помню, как она краснела, когда я шептал ей всякие пошлости.Как отворачивалась, кусала губу и шептала:— Придурок.А потом пряталась у меня под подбородком.Блядь. Как же мне этого не хватает.

⸻

Иногда я открываю наш альбом.Тот, что она сделала сама.Фотки с моря.Я с глупой рожей, она в панамке, смеётся.Блин, как она умела смеяться.Звонко, как колокольчик.И я тогда думал: ну всё, это мой человек. На всю жизнь.

А потом я всё проебал.Сам.Поверил в дерьмовую фотку.Выкинул её, как мусор.И теперь живу в этом пустом доме, где даже стены, кажется, скучают по ней.

⸻

Иногда снится, будто я захожу домой, а она там.Стоит у плиты, в моих старых шортах, с её фирменным "Адам, ты опять не убрал за собой носки?".Я улыбаюсь во сне.А потом просыпаюсь — и холодно.Потому что всё, что было с ней, ушло.А она — больше не моя.

И всё, что у меня осталось — это память.И эта, сука, боль.

Я не собирался ехать.Честно. Сидел дома, бухал в одиночку, уставившись в стену.Но телефон звонил уже в третий раз — мама.И я знал, если не возьму — приедет сама. С ключами.

Поднялся, оделся кое-как, закинулся жвачкой, чтобы не воняло перегаром, и поехал.На автомате.

⸻

— Адам... ты в зеркало на себя смотрел? — спросила мама, как только я переступил порог.

Я опустил глаза.— Мам, давай без лекций.

Она вздохнула и обняла меня.Чёрт. Почти сорвался.Я не привык, чтобы меня жалели. Тем более она.Но обнял в ответ. Крепко. Как в детстве.

Мы сели на кухне.Чай. Пирожки. Как всегда.

— Как ты, сын? — тихо.

Я пожал плечами.Сидел, ковырял вилкой кусок пирога, и в горле стоял ком.

— Тебя всё меньше стало, — продолжила она. — Глаза потухшие. И... ты не с тех пор.С того дня.

— Я нормально, — буркнул. — Привыкаю просто.— К чему? — посмотрела прямо в меня. — К одиночеству?

Молчу.Что я скажу? Что скучаю по её голосу, по её прикосновениям, по запаху волос?Что мне снится, как она смеётся?Что иногда я надеваю её халат на себя, просто чтобы ощутить остаток запаха?Как, блядь, это сказать?

— Ада... — мама положила ладонь мне на руку. — Я тоже скучаю. По ней.Ты знаешь, она была для меня как дочь.Тёплая, тихая. Но с характером.Я даже один раз слышала, как она на тебя кричала, когда ты пришёл с тренировки с синяком под глазом и не стал мазать.Смех сквозь слёзы.— Я тогда чуть не обосрался, — хмыкнул я. — Она наоралa, как будто я ребёнок.

Мама кивнула.— Ты дурак, Адам.— Спасибо, мам. Очень поддержала.— Я серьёзно. Ты позволил гордости всё разрушить. Не поговорил. Не проверил. Просто... отрезал.Ты на отца в этом похож. Такой же упрямый.И от этого больнее всего.

Сжал кулак.Челюсть свело.Я ведь знал. Где-то внутри знал, что это был фотошоп. Что не могла она.Но злость была сильнее.

— Она не писала, да? — спросила мама тихо.

Я покачал головой.— Нет. И я ей не писал.— Потому что гордость? Или страх?

Я посмотрел в окно.Было пасмурно, как и всё внутри меня.

— Потому что она сказала, что изменила, — выдавил. — Сама. На суде.

Мама прищурилась.— А ты поверил?

— А как не поверить, если она в глаза сказала, спокойно так, холодно?Как будто ей всё равно.

Мама долго молчала.Потом вдруг проговорила:

— Женщина так не говорит, если любит.Или если боится, что ты ещё сильнее её ранишь.Иногда мы врём, чтобы отпустить. Чтобы не держать того, кто уже уходит.

Я посмотрел на неё.И в голове как будто что-то клацнуло.Может... она... солгала? Специально?

— Ты же говорил, что она была слабая, когда уходила. Бледная. Глаза красные, — напомнила мама. — Может, она тогда уже... не была одна?

Сердце застучало.— Что ты имеешь в виду?

— Может, у неё есть причина молчать. Причина уйти тихо.Ты уверен, что не остался там кто-то, кроме неё?

Меня как кипятком ошпарило.Всё внутри задрожало.Беременность?Да ну нахрен...

— Ты что-то знаешь? — спросил я резко.

Мама покачала головой.— Нет. Но я женщина. И мать. И многое чувствую.

Мы молчали.И только чай на столе остывал, как когда-то и мы с Аделиной — от боли, недосказанности, страха.И я понял:Я ещё её люблю.Пиздец как.И, может, ещё не поздно.