Глава 7

                                                                             Магнус

Спертый воздух старой аудитории пах мелом, древесной пылью и чем-то неуловимо тревожным. Полумрак казался густым, почти осязаемым.

Когда мы чуть не столкнулись в дверях, мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы просто отступить на шаг. Я жестом пропустил её вперед, вцепившись пальцами свободной руки в край собственного пиджака, лишь бы не поддаться рефлексу и не поддержать её за локоть. Она прошла мимо — так близко, что я уловил легкий, сводящий с ума аромат ванили и чего-то цветочного, смешанный с запахом масляных красок, который всегда витал вокруг неё. Она вежливо кивнула, даже не подняв глаз на мое лицо, и скользнула внутрь.

Она выбрала место в среднем ряду, явно пытаясь спрятаться от чужого внимания. Я прошел по проходу, чувствуя, как половицы глухо скрипят под моими шагами, и, ведомый искушением, которому уже давно не мог сопротивляться, сел на два ряда позади. Прямо за ней.

Парень в маске Волка запустил таймер на выдвижном экране. Двадцать минут.

Я взял синюю ручку, лежавшую на столе. Мои руки привыкли откалывать куски неподатливого мрамора, гнуть проволочные каркасы и месить ледяную глину. Они всегда были твердыми. Но сейчас этот кусок дешевого пластика дрожал в моих пальцах.Со стороны я, должно быть, выглядел абсолютно спокойным. Профессор Блэк. Мастер, чьи работы украшают лучшие выставки Европы. Человек, закованный в броню из идеального костюма и безупречного самоконтроля. Но внутри меня всё горело и рушилось.Мой взгляд прикипел к её затылку. К этим густым волнам волос, которые сейчас небрежно рассыпались по её плечам, контрастируя с темной тканью её одежды. Под белой рубашкой, на моей груди, тяжело лежал серебряный католический крест. Я знал, как выглядит грех. Мое грехопадение не заключалось в грубых, животных плотских мыслях — оно было куда страшнее. Это было идолопоклонство. Каждое воскресенье я преклонял колени в исповедальне, прося Всевышнего очистить мой разум, но стоило мне закрыть глаза, как витражи храма меркли, уступая место её лику.Память безжалостно вернула меня в тот день, когда она упала в обморок от переутомления прямо возле моего кабинета. Я помнил тот животный, парализующий ужас, когда увидел, как она оседает на пол. Помнил невероятную, пугающую легкость её тела, когда я подхватил её на руки и нес в медпункт. Мои пальцы, вечно покрытые микроскопическими шрамами и гипсовой пылью, тогда казались мне слишком грубыми для её кожи.В медпункте пахло спиртом и хлоркой. Я положил её на кушетку и тут же отступил за полупрозрачную ширму, как только она начала приходить в себя. Я не хотел смущать её, не хотел, чтобы её первым воспоминанием после обморока было строгое лицо преподавателя. Я стоял там, затаив дыхание, скрытый тонкой медицинской тканью, и сквозь неё смотрел, как медленно открываются её глаза. Я видел, как дрожат её ресницы, когда она растерянно оглядывалась. Для неё я остался лишь темным силуэтом, безликим прохожим; её помутненный разум, возможно, счел меня видением, о котором она быстро забыла.Она не знала, что этот «силуэт» с того самого дня потерял покой.Я смотрел на неё сейчас и мучился от собственной человеческой слабости. Что она думает обо мне? Ходила ли она хоть раз на мои открытые лекции? Для неё я, вероятно, просто занудный человек в строгом галстуке, рассказывающий о пропорциях Давида. Я не имел ни малейшего понятия, какие мысли кроются в её светлой голове. Считает ли она меня слишком старым? Слишком скучным? Меня тянуло к ней с такой силой, что порой казалось, будто гравитация изменила свой вектор. Я создавал формы из праха, но был полностью обезоружен совершенством, которое сидело сейчас в двух метрах от меня.Она чуть ссутулилась, склонившись над своим листом. Наверное, нервничает. Тот, кому посчастливилось стать героем под её пером, будет гореть от моей зависти. Я завидую людям, которые могут быть каждый день рядом с ней, завидую кровати, в которой она спокойно спит, завидую кухонной утвари, с которой она ест. Это нездоровое влечение, думаю, погубит мою душу. Я дурак, я так мало о ней знаю, но если бы она дала мне возможность познать её, я бы испил её полностью, со всеми её недостатками.

Мои пальцы до побеления сжали ручку. Я должен написать это письмо так, чтобы она ничего не поняла. Скрыть свой привычный, размашистый почерк, который она могла видеть на полях своих работ. Стать для неё просто голосом из темноты, но при этом выплеснуть хотя бы каплю того благоговения, что рвало мне грудь.

Острие ручки коснулось бумаги. Я старательно выводил каждую букву, делая почерк более мелким и печатным.

«Моя дорогая,

Мы сидим в одной комнате, нас разделяет всего несколько метров, тишина и стук таймера. Вы не знаете, кто я, и, возможно, это к лучшему. Если бы я назвал свое имя, я бы разрушил ту хрупкую магию анонимности, которая позволяет мне сейчас быть с вами абсолютно, болезненно честным.

Я часто наблюдаю за вами издали. В мире, где люди так спешат, постоянно глядя в экраны и забывая о настоящей красоте, вы кажетесь мне живым, дышащим искусством. Я вижу, как свет играет в карамельных волнах ваших волос, и мне, человеку, который всю жизнь работает с формой и цветом, кажется, что ни один художник не смог бы повторить этот оттенок. Я помню ваш взгляд — теплый, глубокий янтарь, обрамленный невероятно нежными ресницами. В этих глазах столько жизни, столько нерастраченного света, что порой мне становится тяжело дышать, когда вы случайно смотрите в мою сторону.

Я пишу это, и моя рука предательски дрожит. Моя вера учит меня не сотворять себе кумира, учит смирению. Но когда дело касается вас, мое смирение рассыпается в прах. Мое восхищение вами сродни религиозному трепету. Я благоговею перед вашей хрупкостью, перед вашей улыбкой, перед той искренностью, с которой вы смотрите на этот мир. Вы пробуждаете в моей душе чувства, которые пугают меня своей глубиной. Я чувствую себя недостойным даже просто находиться с вами в одном помещении.

Я не прошу вас отвечать мне. Я даже не смею надеяться, что человек вроде меня может занять место в ваших мыслях. Мне достаточно просто знать, что вы прочтете эти строки. Пожалуйста, никогда не сомневайтесь в своей исключительности. Для кого-то вы — свет, ради которого стоит просыпаться каждый день.

Ваш преданный и тайный поклонник».

Я закончил писать и медленно, стараясь не издать ни звука, выдохнул. Грудь тяжело вздымалась. Я аккуратно сложил лист, тщательно пряча свою исповедь в конверт, чтобы ни один случайный взгляд не коснулся этих строк.На таймере оставалась еще минута. Я снова поднял глаза на её спину. Элеонора. Моя светлая, невинная Элеонора. Я буду твоим силуэтом за ширмой столько, сколько потребуется, только бы иметь возможность хотя бы издали охранять твой свет.