Она больше не ждала

(от лица Суён)

Я не хотела, чтобы всё было именно так. Я не мечтала умереть. Я просто... устала ждать, что станет легче.

Крыша холодная. Бетон мокрый от дождя. Небо серое, почти бесцветное, будто даже оно не знает, стоит ли держать меня.

Я стою у края. Руки сжаты в кулаки. Колени дрожат, но не от страха — от холода и усталости. Я столько держала в себе.

И теперь всё молчит.

Все мысли, что раньше звенели в голове — исчезли. Осталось только одно: если я сделаю шаг — станет тише.

Юнги... Я не хочу, чтобы ты винил себя. Ты пытался. Но во мне было слишком много тьмы. Слишком много пустоты, которую ты не должен был наполнять.

Он говорил, что понимает. Он говорил, что я взрослею. Он учил дышать — но сделал так, что воздух теперь причиняет боль.

Я смотрю вниз. Высоко. Но не страшно.

Мои волосы развеваются. Последний раз. Я закрываю глаза.

И я представляю нас.

Ты сидишь на крыше. Смотришь на меня. Молча. Ты не кричишь. Ты не просишь остаться. Ты просто держишь в руках мой плед.

И тогда я делаю шаг.

Воздух разрывает лёгкие. Он холодный. Он быстрый.

Но я наконец чувствую, что я лечу. Не падаю. А лечу.

Как будто впервые — свободна. Как будто весь этот ужас остался наверху. Как будто... в этом есть покой.

Небо было странным.

С утра солнце не поднялось — только мутный, серый свет, будто кто-то затянул ткань над городом. Воздух был неподвижным. Тяжёлым. Как перед грозой. Но без грозы.

Птицы не пели. Их молчание было громче любого крика. Они будто знали. И молчали из уважения.

Тэхён проснулся с дрожью. Это был не страх, не тревога, а ощущение, что он что-то забыл. Что-то важное. Что-то, что больше нельзя будет исправить.

Он брёл по школе, не прикрываясь привычным пафосом. Сери болтала, как всегда, а он — не слышал. Его пальцы теребили край рукава, а сердце — стучало не туда.

Он не знал, что происходит. Но внутри было пусто, как перед провалом.

Мама Соен проснулась рано. Её не покидало чувство, будто она не услышала чего-то ночью. Будто её кто-то звал.

Кофе остывал на столе. Телефон — молчал. Дочка не ответила на сообщение. Не вышла из комнаты.

Но дверь была открыта. Комната пуста.

И тогда в груди у женщины сжалось всё. Она просто пошла прогуляться. Просто не захотела в школу. Просто...

Но внутри — она уже знала.

Юнги не мог усидеть.

Он метался между этажами, смотрел в окно, проверял телефон. Сердце — билось быстро. Грудь — сжималась. Как тогда.

Когда он чувствовал, что Ханби плачет где-то в одиночестве, и он не идёт.

Он слышал, как учительница сказала: — Суён не пришла. Сегодня никто не видел её.

Он замер.

Всё внутри обрушилось.

И он побежал.

На крышу.

А в небе — не было ни одной птицы. Ни одного крика.

Мир замолчал.

Потому что одна девочка — решила, что больше не хочет быть тенью. И не хочет ждать света

Он бежал. Словно от этого зависела жизнь. Каждый шаг отдавался в висках. Каждое дыхание было болью. Он не помнил, как вылетел из школы. Он не чувствовал ног.

"Пожалуйста. Пожалуйста, пусть я успею. Пусть я хоть раз... успею."

Дождь начинал моросить. Тонкий, ледяной. Но даже он не мог охладить огонь в груди, который разгорался до предела.

Когда он свернул к дому... Он увидел.

Толпа. Скорая. Полицейская машина. И чёрный зонт, под которым — мама Соен.

Она стояла, сгорбившись. Пальцы вцеплены в грудь. Глаза — без слёз. Словно уже поздно даже плакать.

У клумбы, где когда-то Соен сажала цветы — на сером бетоне было пятно.

Красное. Размазанное. Огромное. Немое.

И он понял.

Мир рухнул в него, словно здание без фундамента. Звук вокруг исчез. Он не слышал голосов. Не слышал сирен. Только глухой, рвущий стук сердца.

Он шагнул ближе. Офицер остановил его.

— Извините, вам нельзя...

— Она... — прошептал Юнги. — Скажите, что она жива. Скажите, что она просто... упала. что это — не она.

Он увидел носилки. Занавешенные белым.

И тогда — всё остановилось.

Он упал на колени. Прямо под дождём. На те же камни, на которых теперь лежала его девочка.

— Я снова... не успел, — прошептал он. — Я снова не спас. Я снова...

Губы дрожали. Мир стал серым. Как небо. Как зонт. Как бетон.

Он смотрел на пятно. И знал:

оно останется с ним. Навсегда