24

Всю ночь меня мучили сны о серебре. Серебряный конь на серебряной опушке жевал серебряную траву серебряными зубами. Серебряный человек на луне сиял в небе над серебряным фургоном. Серебряные монеты образовали крест в руке трупа. Сверкала серебряная река.

Когда я проснулась, мои мысли сразу же переключились на Фенеллу. Жива ли она? Пришли в себя? Порслин утверждала, что да, в то время как викарий говорил, что нет.

Что ж, есть только один способ узнать.

— Прости, старушка, — сказала я «Глэдис» в сером мутном свете раннего утра, — но мне придется оставить тебя дома.

Я видела, что она разочарована, пусть даже держится молодцом.

— Мне надо, чтобы ты выступила в качестве подсадной утки, — прошептала я. — Когда тебя увидят рядом с оранжереей, решат, что я еще сплю.

«Глэдис» заметно просветлела при мысли о конспирации.

— Если я потороплюсь, то успею перейти поля и поймать первый автобус на Хинли по эту сторону холма Оакшотт.

В углу огорода я повернулась и беззвучно произнесла:

— Не делай ничего такого, чего бы я не сделала.

И «Глэдис» просигналила, что она не будет.

Я унеслась со скоростью пули.

Туман висел над полями, когда я спешила по вспаханной земле, ловко перепрыгивая с одного кома на другой. Сев в автобус на проселочной дороге, я останусь не замеченной никем, кроме уже сидящих пассажиров, и можно не опасаться, что кто-то из них доложит отцу, поскольку они все будут направляться прочь от Бишоп-Лейси.

Как только я перебралась через последний забор, в поле зрения показался автобус из Коттсмора, грохоча и хлопая крыльями, словно большая взъерошенная птица. Его подбрасывало на дороге по пути ко мне.

Он остановился с сердитым вздохом, и ниточка дыма потянулась вверх из-под его никелированного радиатора.

— Садись! — сказал водитель Эрни. — Давай-давай, смотри под ноги.

Я протянула ему деньги за проезд и скользнула на сиденье в третьем ряду. Как я и предполагала, в этот час пассажиров было совсем мало: парочка пожилых женщин, сидевших рядом в задней части салона и слишком увлеченных сплетнями, чтобы обратить на меня хоть малейшее внимание, и фермерский работник в комбинезоне с мотыгой, печально уставившийся в окно на темные, укрытые туманом поля. Солнце взойдет только через четверть часа.

Больница в Хинли находилась в конце крутой улицы, поднимавшейся в гору за рыночной площадью, ее окна мрачно смотрели на черные булыжники мостовой, все еще мокрые после ночного дождя. За высокой кованой калиткой на домике сторожа висела табличка с деловой надписью: «Все посетители регистрируются».

Не мешкай, что-то подсказало мне, и я последовала совету.

Покрытая грязью каменная арка вела в узкий проход, в котором несколько квадратных газовых светильников мерцали нездоровым светом.

«Только для катафалков», — гласила скромная надпись, и я поняла, что я на правильном пути.

Хотя я пыталась идти тихо, мои шаги эхом отражались от влажных булыжников и подтекающих каменных стен. В дальнем конце проход открывался в маленький дворик. Я остановилась прислушаться.

Ничего, за исключением моего дыхания. Я осторожно выглянула за угол...

— Бек! — раздался громкий голос почти у меня над ухом.

Я отдернулась и распласталась по стене.

— Бек, а ну иди сюда. Человек из «Квенча» вот-вот придет, и мы должны быть готовы отдать ее. Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что случается, когда мы заставляем их ждать.

«Эллис и Квенч», насколько я знала, — самая большая и самая старая контора ритуальных услуг в Хинли, широко известная своими сверкающими катафалками марки «Роллс-ройс» и сияющими «даймлерами» для сопровождающих.

«Уж „Эллис и Квенч" хоронят так хоронят», — однажды сказала мне миссис Мюллет. Легко могу поверить, что они не любят ждать.

— Экономка свои панталоны узлом завяжет, — продолжал голос, — если мы не сделаем все тип-топ по последней моде. А когда экономка несчастна, я тоже несчастен, а когда я несчастен, ты тоже несчастен. Бек? А ну дуй сюда, живо!

Донесся звук шаркающих по деревянным доскам ботинок, и затем голос — удивительно юный голос, наверное, голос мальчика — сказал:

— Простите, мистер Мартин. Я забыл вам сказать. Они звонили минут двадцать назад. Сказали, что задерживаются. У них вызов в старый изолятор.

— Ах, задерживаются, да? Жулики! Мы для них все равно что листья на ветру, пока они раскатывают по округе на своих чертовых «бентли». Что ж, я пошел в котельную выпить чашку чаю, «Квенч» там или не «Квенч».

Я ждала, пока не услышала звук закрывающейся тяжелой двери.

Я сделала глубокий вдох, потянула тяжелую дверь и вошла в слабо освещенный коридор.

Мраморные полы, крашеные стены — первые четыре фута над полом коричневые, а выше отвратительного зеленого цвета, до самого потолка, выглядевшего так, будто его последний раз белили в прошлом веке.

Справа от меня находились три крошечных отсека, один занимала каталка, на которой под простыней лежало нечто. Не требовалось особого воображения, чтобы догадаться, что там. Вот оно, самое настоящее тело!

Я умирала от любопытства заглянуть под простыню, но сейчас не время.

Кроме того, часть меня не хотела знать, не Фенелла ли это.

Не сейчас. Не таким путем.

С того места, где я стояла, я могла видеть весь коридор, простиравшийся довольно далеко. Он казался бесконечным.

Я начала медленно двигаться, переставляя поочередно ноги: правая... левая... С одной стороны коридора была двустворчатая дверь с надписью «Прачечная». Оттуда доносился приглушенный гул стиральных машин и женский смех.

Левая... правая... с носка на пятку...

Следующая дверь вела на кухню: стук тарелок, разговаривающие голоса и сильный, стойкий запах жирного кабачкового супа.

Суп на завтрак? До меня дошло, что я не ела со вчерашнего дня, и в животе закрутило.

Следующую дюжину шагов стены оказались необъяснимо зеленого мшистого цвета, а потом, совершенно неожиданно, сменили оттенок на тошнотворный горчично-желтый. Кто бы ни выбирал краску, решила я, он хотел, чтобы те, кто вошел в больницу не больным, точно заболели до того, как уйдут.

Следующий ряд дверей слева, судя по концентрированному запаху формалина, вел в морг. Я слегка вздрогнула, проходя мимо, не от страха, а скорее от удовольствия.

Еще одна комната была помечена табличкой «Рентген», а дальше по обе стороны коридора — открытые двери с номерами на каждой. В каждой комнате кто-то спал или ворочался. Кто-то чихал, кто-то стонал, и мне показалось, что я услышала звук женского плача.

Палаты, подумала я, на втором и третьем этажах должны быть еще.

Но как я найду Фенеллу? До этого момента я не задумывалась на эту тему. Как можно быстро найти иголку в стоге сена?

Уж точно не разглядывая каждую соломинку!

Я уже дошла до дверного проема, открывавшегося в просторное фойе, в середине которого закутанная в черный шерстяной свитер женщина внимательно изучала разложенные перед ней на столе игральные карты. Она не слышала, как я подошла.

— Простите, — сказала я, — но вы можете положить пятерку бубен на черную шестерку.

Женщина чуть не упала со стула. Она вскочила на ноги и обернулась ко мне.

— Никогда, — сказала она, и ее лицо налилось свекольным цветом, — никогда не смей... — Ее кулаки конвульсивно сжимались и разжимались.

— Извините, если я вас напугала, — произнесла я. — Я не хотела, правда...

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросила она. — Никаких посещений до полвторого, а сейчас только... — Она бросила быстрый взгляд на крошечные наручные часы.

— Я жду кузину, — объяснила я. — Она только что проскользнула, чтобы принести бабушке немного...

Я сделала глубокий вдох и напрягла мозги в поисках вдохновения, но в голову приходило только одно — вернее, в ноздри — тошнотворный запах, все еще сочившийся из кухни по коридору.

— ...супа! — сказала я. — Мы принесли бабушке немного супа.

— Суп? — Интонации женщины — и ее брови — изобразили перевернутую букву «V». — Вы принесли суп? Сюда? В больницу?

Я кротко кивнула.

— Кто ваша бабушка? — спросила она. — Как ее зовут? Она здешняя пациентка?

— Фенелла Фаа, — без колебаний ответила я.

— Фаа? Цыганка? — уточнила она, втягивая воздух.

Я молча кивнула.

— И твоя кузина, как ты говоришь, принесла ей суп?

— Да, — сказала я, показывая наугад, — она пошла туда.

— Как тебя зовут? — спросила женщина, хватая отпечатанный листок со стола.

— Флавия, — ответила я. — Флавия Фаа.

Это было достаточно невероятно, чтобы сойти за правду. Фыркнув, как лошадь, женщина унеслась по широкому коридору.

Я пошла следом за ней, но не думаю, что она заметила. Тем не менее я держалась подальше, надеясь, что она не обернется. Мне повезло.

Не посмотрев назад, она скрылась во второй комнате слева, и я услышала звук отдергиваемой занавески. Один взгляд обнаружил Фенеллу на дальней кровати с перебинтованной головой.

Я спряталась под накрытой тканью тележкой, стоявшей у стены.

— А ну-ка, выходи оттуда! — услышала я голос женщины, за которым последовал стук открывающейся двери — вероятно, в туалет при палате.

Повисло молчание, потом тихое бормотание под нос. Она разговаривает с Фенеллой или сама с собой?

Единственное слово, которое я четко расслышала, было «суп».

Еще одна короткая пауза, и затем звук шагов женщины, удаляющихся по коридору.

Я сосчитала до трех, затем мышкой проскользнула в палату Фенеллы, закрыв за собой дверь. Душок эфира сказал мне, что это, должно быть, операционная.

Фенелла неподвижно лежала на спине с закрытыми глазами. Она выглядела такой хрупкой, как будто простыни высосали из нее последние соки.

— Здравствуйте, — прошептала я, — это я, Флавия.

Ответа не было. Я потянулась и взяла ее за руку.

Медленно-медленно ее глаза открылись и попытались сфокусироваться.

— Это я, Флавия, — повторила я. — Помните?

Ее морщинистые губы сжались, и высунулся кончик языка. Казалось, голова черепахи выбралась из-под панциря после длинной зимы на дне пруда.

— Лгунья... — прошептала она, и я улыбнулась так глупо, как будто только что выиграла первый приз на летнем празднике цветов.

Вяло облизнув губы, Фенелла повернула ко мне лицо, в ее черных ввалившихся глазах неожиданно появилось выражение мольбы.

— Срета, — довольно отчетливо произнесла она, сжимая мне руку.

— Простите, — сказала я, — не понимаю.

— Срета, — повторила она. — Пуфф.

Меня осенило.

— Сигарету? — уточнила я. — Вы это говорите?

Она кивнула.

— Срета. Пуфф.

— Простите, — сказала я, — я не курю.

Ее глаза умоляюще уставились в мои.

— Вот что, — решила я. — Я найду вам сигарету, но сначала мне надо задать вам несколько важных вопросов.

Я не дала ей времени поразмыслить.

— Первый: вы правда думаете, что это я с вами сделала? Я умру, если да.

Ее брови вытянулись в ниточку.

— Это сдел-ла?

— Отправила вас сюда, в больницу. Пожалуйста, Фенелла, мне надо знать.

Я не хотела называть ее по имени, просто оно само вырвалось у меня. Момент оказался подходящий. Даффи однажды сказала мне, что знание и использование имени дает власть над человеком.

Не было никаких сомнений, что, во всяком случае в этот момент, я обладала властью над этим бедным покалеченным созданием, пусть даже это власть отказать в сигарете.

— Пожалуйста, Фенелла! — взмолилась я.

Если это власть, мне она не нужна. Ощущения ужасные.

Не отводя от меня глаз, она медленно покачала головой.

— Нет, — наконец прошептала она, отвечая на мой вопрос.

Нет? Это не тот ответ, которого я ожидала. Если Фенелла не думает, что это я на нее напала, значит, Порслин солгала!

— Тогда кто же это был? — требовательно спросила я, так грубо, что сама удивилась. Это дикое рычание вырвалось из моего горла? — Кто это? Кто это сделал с вами?

По какой-то необъяснимой причине мне хотелось схватить ее и вытрясти ответ. Прежде я никогда не чувствовала такого гнева.

Фенелла испугалась. Я видела это в ее одурманенных глазах.

— Красный Бык, — ответила она, подчеркивая каждое слово. — Это был... Красный Бык.

Красный Бык? Бессмыслица какая-то.

— Что здесь происходит?

Голос донесся из дверей в палату. Я резко обернулась и увидела медсестру. Белые униформа и колготки выдавали ее профессию. Еще на ней была голубая накидка с красной подкладкой и кантом.

— Флавия?

Знакомый голос застал меня врасплох.

Это была Флосси Фостер, сестра Шейлы, подруги Фели!

— Флосси? Это правда ты?

Я и забыла, что Флосси стала медсестрой. Это был один из тех пустяков, которые Фели упоминает за обеденным столом, в промежутке между салатом и булочками с сосисками, и который вылетает из головы еще до того, как унесут тарелки.

— Конечно, это я, ты, бестолочь. Какого черта ты тут делаешь?

— Я... э-э... пришла навестить знакомую, — сказала я, взмахнув рукой в сторону Фенеллы.

— Но посещения разрешены только после обеда. Если экономка тебя поймает, она съест тебя без соли.

— Послушай, Флосси, — сказала я. — Сделай мне одолжение. Мне нужна сигарета, и нужна быстро.

— Ха! — воскликнула Флосси. — Мне следовало бы знать! Маленькая сестричка Фели — заядлая курильщица!

— Вовсе нет, — возразила я. — Пожалуйста, Фели, обещаю тебе что угодно!

Флосси засунула руку в карман и вытащила пачку «Дю Морье» и эмалевую зажигалку с монограммой.

— Теперь зажги ее, — велела я.

Удивительно, но она послушалась, хотя слегка с вороватым видом.

— Мы курим только в чайной комнате медсестер, — объяснила она, протягивая мне сигарету. — И только когда экономки нет поблизости.

— Это не для меня, — сказала я, указывая на Фенеллу. — Дай ей.

Флосси уставилась на меня.

— Ты, должно быть, сошла с ума, — заявила она.

— Дай ей... или я скажу экономке, что у тебя было во фляжке на бедре на вечеринке в саду викария.

Я только дразнилась, но не успела я улыбнуться, как Флосси воткнула сигарету в сухие губы Фенеллы.

— Ты тварь, — сказала она. — Совершенно ужасная тварюга!

Я видела, что она хочет залепить мне пощечину, когда я торжествующе ухмыльнулась.

Но вместо этого мы обе повернулись взглянуть на Фенеллу. Ее глаза были закрыты, и изо рта поднимались клубы дыма, словно сигналы со стоянки апачей. Они вполне могли символизировать блаженство.

Именно в этот момент в палату вплыла экономка.

В продуманно надетом набекрень чепце и накрахмаленном белом нагруднике она выглядела Наполеоном — только очень большим.

Она оценила ситуацию за секунду.

— Сестра Фостер, я жду вас в кабинете.

— Нет, постойте, — услышала я свой голос. — Я могу объяснить.

— Слушаю.

— Сестра только что вошла сказать нам, что курить запрещено. Она не имеет к этому отношения.

— Неужели!

— Я слышала, что вы идете, — сказала я, — и засунула сигарету этой бедной женщине в рот. Это было глупо с моей стороны. Извините.

Я выхватила то, что осталось от сигареты, изо рта Фенеллы и ткнула себе в рот. Сделала глубокую затяжку и выдохнула, держа сигарету между указательным и третьим пальцем в континентальной манере, как делал в кино Шарль Буайе, [Шарль Буайе (1899–1978) — американский киноактер французского происхождения, четырежды номинированный на «Оскар». Играл с самыми известными кинозвездами своего времени — Гретой Гарбо, Кэтрин Хэпберн, Марлен Дитрих, Ингрид Бергман и др.] одновременно пытаясь подавить желание закашляться.

— Тогда как ты это объяснишь? — спросила экономка, поднимая зажигалку Флосси с одеяла Фенеллы и обвиняюще протягивая ее мне.

— Это моя, — сказала я. — «Ф» — это Флавия. Флавия де Люс. Это я.

Мне показалось, что я засекла почти незаметное прищуривание — или это скорее было подмигивание?

— Де Люсы из Букшоу?

— Да, — сказала я. — Это подарок отца. Он считает, что сигарета время от времени защищает легкие от испарений из канализации.

У экономки не то чтобы перехватило дыхание, но она уставилась на меня так, будто у меня выросли клюв и перья.

Затем внезапно и без предупреждения она вдавила зажигалку мне в ладонь и вытерла пальцы о юбку.

Из коридора донеслось шарканье кожаных туфель, и в палату спокойно вошел доктор Дарби.

— А, Флавия, — произнес он. — Рад тебя видеть. Это, — сказал он, обращаясь к экономке, — та самая юная леди, чьи своевременные действия спасли жизнь миссис Фаа.

Я так быстро протянула руку, что старая дракониха была вынуждена пожать ее.

— Приятно познакомиться, — объявила я. — Очень о вас наслышана.