23

Я успела подняться не больше чем на дюжину ступеней, когда откуда-то из вестибюля раздался голос отца:

— Флавия...

Меня засекли!

Я остановилась, повернулась и спустилась на одну ступеньку из уважения. Он стоял у входа в западное крыло.

— В мой кабинет, будь добра.

Он развернулся и ушел.

Я побрела вниз по ступенькам и хвостом последовала за ним, стараясь держаться подальше.

— Закрой дверь, — сказал он и сел за стол.

Это серьезно. Отец обычно читает нотации, стоя у окна и глядя на землю.

Я взгромоздилась на краешек стула и попыталась изобразить внимание.

— Мне звонила сестра Хэммонд по... — Он сделал жест в примерном направлении телефона, но не мог заставить себя произнести слово. — ... по инструменту. Она говорит, что ты вывезла доктора Киссинга под дождь.

Вот ведьма! Я ничего такого не делала.

— Он не был под дождем, — запротестовала я. — Он сидел под зонтиком на лужайке и уже был там, когда я приехала.

— Без разницы, — сказал отец, поднимая руку, как полицейский, регулирующий дорожное движение.

— Но...

— Он старый человек, Флавия. Нельзя нарушать его уединение бессмысленными нежданными визитами.

— Но...

— Эти блуждания по окрестностям должны прекратиться, — заявил он. — Ты делаешь из себя отъявленную приставалу.

Приставалу! Ну, погоди!

Я чуть не плюнула на ковер.

— Я много думал об этом в последнее время, — продолжил он, — и пришел к выводу, что у тебя слишком много свободного времени.

— Но...

— Отчасти это моя вина, признаю. За тобой нет достаточного присмотра, и в результате твои интересы стали довольно... нездоровыми.

— Нездоровыми?

— Следовательно, — настойчиво нудел отец, — я решил, что тебе надо больше бывать среди людей, в обществе твоих сверстников.

О чем он говорит? С одной стороны, я слишком много брожу по деревне, а с другой — мне не хватает общества других людей. Это звучало примерно так, как можно было бы говорить о бродячей овчарке.

Но не успела я возразить, как отец снял очки, очень аккуратно сложил черные паукообразные заушники вдоль стекол и убрал в твердый футляр. Это знак, что разговор подходит к концу.

— Викарий говорит, что хору не хватает нескольких голосов, и я уверил его, что ты будешь счастлива внести свой вклад. Они назначили дополнительную репетицию сегодня вечером, ровно в шесть тридцать.

Я так изумилась, что не нашлась что сказать.

Позже я сообразила.

— Пошевеливайся, — сказала Фели, когда мы шли по полям к церкви.

Ее пригласили заменить, как иногда бывало, мистера Колликутта.

— Где же старый Коки? — поинтересовалась я и умолкла в ожидании неизбежного ответа.

Фели, я думаю, наполовину влюблена в этого красивого молодого человека, которого недавно назначили органистом в Святом Танкреде. Она зашла так далеко, что присоединилась к хору, потому что с места возле алтаря открывался превосходный вид на его подпрыгивающие светлые кудряшки.

Но Фели не кусалась, напротив, она была странно подавлена.

— Он в жюри музыкального фестиваля в Хинли, — сказала она, как будто я задала обычный вежливый вопрос.

— До, ре, ми, фа, со-о... Как там дальше? — Я пропела громко и специально фальшиво.

— Оставь это для грешников, — мило предложила Фели, и мы проделали остаток пути в молчании.

С полдюжины мальчиков в скаутской форме, почти все — члены хора Святого Танкреда, толкались на церковном кладбище, играя в подобие футбола чьей-то шляпой. Одним из них был Колин Праут.

Фели засунула указательный палец и мизинец в рот и издала на удивление пронзительный и не подобающий леди свист. Игра тут же прекратилась.

— Внутрь, — распорядилась Фели. — Сначала гимны, потом возня.

Поскольку вожатый скаутов и часть мальчиков были членами хора, отряд не мог объединиться до окончания репетиции.

Раздались несколько анонимных вздохов и шепотков, но мальчики послушались. Колин попытался торопливо пробежать мимо меня, не отводя взгляда от земли.

— Эй, Колин, — сказала я, преграждая ему дорогу. — Я и не знала, что ты скаут.

Он опустил голову, сжал руки в кулаки в карманах шортов и обошел меня. Я последовала за ним в церковь.

Старшие члены хора уже заняли свои места и весело болтали в ожидании органиста, мужчины по одну сторону алтаря, женщины напротив них по другую.

Мисс Кул, которая была по совместительству почтальоном и владелицей кондитерской в Бишоп-Лейси, выстрелила в меня сияющей улыбкой, и мисс Паддок, Лавиния и Аврелия, державшие чайную Святого Николаса, одинаково помахали мне пальцами.

— Добрый вечер, хор, — сказала Фели. Это была традиция, уходившая далеко в глубь христианской истории.

— Добрый вечер, мисс де Люс, — ответили они автоматически.

Фели заняла место на скамье перед органом и, гавкнув через плечо: «Гимн триста восемьдесят третий», — приступила к первым тактам «Мы пашем поля и сеем», заставив меня лихорадочно листать сборник церковных гимнов в поисках нужной страницы.

Мы запели:

— We plow the fields and scatter,the good seed on the land,but it is fed and wateredby God's almighty hand;He sends the snow in the winter,the warmth to swell the grain,the breezes and the sunshine,and soft refreshing rain. [Мы пашем поля и сеем // добрые семена в землю, // но их кормит и поит // всемогущая рука Господа; // Он посылает снег зимой, // тепло, чтобы зерно набухло, // ветры и солнечный свет, // и нежный освежающий дождь.]Пока я пела, я размышляла о теле Бруки, висевшем на трезубце Посейдона под проливным дождем. Конкретно в этой грозе не было ничего освежающего, на самом деле это был адский ливень.

Я бросила взгляд поверх алтаря на Колина. Он пел с сосредоточенным усердием, закрыв глаза и подставив лицо последним лучам дневного света, сочившимся сквозь темнеющее витражное стекло. Я разберусь с ним позже.

— Не only is the Makerof all things near and far;He paints the wayside flower,He lights the evening star;the winds and waves obey Him... [Только Он — Творец // всех вещей, ближних и дальних, // Он раскрашивает придорожный цветок, // Он зажигает вечернюю звезду; // ветра и волны повинуются Ему...]Орган внезапно взвизгнул на середине ноты и умолк, как будто его кто-то придушил.

— Де Люс, — кисло произнес голос, и я осознала, что это Фели.

Она обращается ко мне!

— Голос не может звучать, когда рот закрыт.

Головы повернулись в мою сторону, было несколько улыбок и смешков.

— Итак, опять, с «ветра и волны повинуются Ему»...

Она взяла первую ноту, орган с ревом вернулся к жизни, и мы снова запели.

Как она осмелилась выделить меня таким образом? Ведьма! Ну погоди, Офелия Гертруда де Люс, ну погоди, черт тебя дери!

Мне казалось, что репетиция хора длится вечность, вероятно, потому, что нет никакого удовольствия в том, чтобы просто издавать звуки — на самом деле это удивительно тяжкий труд.

Но наконец она закончилась. Фели собирала ноты и весело переговаривалась с Синтией Ричардсон, женой викария, чей клуб поклонниц не включал меня. Я воспользуюсь возможностью, чтобы незаметно выскользнуть и поймать Колина во дворе, задать ему парочку любопытных вопросов, пришедших мне на ум.

— Флавия...

Вот дерьмо!

Фели прервала свою беседу и надвигалась на меня. Слишком поздно притворяться, что я ее не услышала.

Она схватила меня за локоть и яростно сдавила.

— Не смей удирать, — сказала она шепотом, второй рукой радостно махая на прощание Синтии. — Отец придет через несколько минут, и он специально просил, чтобы ты его дождалась.

— Отец будет здесь? Зачем?

— О, прекрати, Флавия, ты прекрасно это знаешь, так же как и я. Сегодня вечер кино, и отец был совершенно прав, когда сказал, что ты попытаешься уклониться.

Она была права оба раза. Хотя у меня вылетело это из головы, отец несколько недель назад внезапно заявил, что мы недостаточно выходим в люди семьей — ситуация, которую он намеревается исправить, принимая участие в предложенных викарием киновечерах в приходском зале.

Так и есть, вот и отец с Даффи у дверей церкви, пожимает руку викарию. Слишком поздно бежать.

— А, Флавия, — сказал викарий, — спасибо, что ты добавила свой голос к нашему маленькому хору ангелов, так сказать. Я только что говорил вашему отцу, как рад был видеть Офелию за органом. Она так хорошо играет, ты согласна? Какое удовольствие видеть, как энергично она управляет хором. «И дитя поведет их», как говорит нам пророк Исайя... Не то чтобы Офелия была маленьким ребенком, боже упаси, нет! Вовсе нет. Но пойдемте, «Бижу синема» ждет!

Когда мы шли по церковному кладбищу к приходскому залу, я заметила Колина, он двигался от одного надгробия к другому, явно погруженный в какую-то сложную игру собственного изобретения.

— Я беспокоюсь об этом мальчике, — я услышала, как викарий признается отцу. — У него нет родителей, и теперь, когда Бруки Хейрвуда больше нет, некому, так сказать, присматривать за ним... Но я разболтался... А, вот мы и пришли. Давайте войдем?

В приходском зале было уже чересчур тепло. В подготовке к кинопоказу черный занавес опустили, чтобы преградить путь вечернему свету, и пространство уже наполнилось духотой, какую производит слишком много перегретых тел в ограниченном пространстве.

Я довольно четко различила многие запахи Бишоп-Лейси, среди них разные духи и лосьоны для бритья; тальк (викарий); аромат бергамота (обе мисс Паддок); раздражающий запах алкоголя (наш сосед Максимилиан Брок); вареные кабачки (миссис Делани); пиво «Гиннес» (мистер Данби) и голландский трубочный табак (Джордж Кэрью, деревенский плотник).

Поскольку мисс Маунтджой с ее надоедливым запахом рыбьего жира нигде не было видно, я медленно бродила по залу, ненавязчиво принюхиваясь в поисках малейшего душка рыбы.

«О, здравствуйте, мистер Спирлинг. Рада вас видеть. (Вдох.) Как поживает миссис Спирлинг со своим вязанием? Бог мой, это ведь такой труд, не так ли? Не знаю, где она время находит».

В центре помещения мистер Митчелл, владелец фотомагазина на главной улице, сражался с извивающимися змеями из черной кинопленки, пытаясь запихать их в утробу проектора.

Я не могла не припомнить, что последний раз, когда была в приходском зале, — это было кукольное представление Руперта Порсона, на этой самой сцене, спектакль «Джек и бобовое зернышко». Бедный Руперт, подумала я, вздрогнув.

Но времени на смакование не было, надо держать нос по ветру, так сказать.

Я присоединилась к отцу и Фели в тот самый момент, когда погасли огни рампы.

Не стану цитировать вводные замечания викария на тему «растущей важности кино в образовании молодежи» и тому подобное. Он не упомянул ни смерть Бруки, ни нападение на Фенеллу, хотя, возможно, сейчас было не время и не место.

Затем мы на некоторое время погрузились во мрак, и затем на экране вспыхнул первый фильм — черно-белый мультфильм, в котором хор жутко ухмыляющихся котов в шляпах-котелках подпрыгивал, мяукая в унисон: «Разве нам не весело?» — под резкую музыку джазового ансамбля.Слава богу, это длилось недолго.

В коротком перерыве, во время которого включили свет и меняли пленку, я заметила, что пришла миссис Булл с Тимофеем и младшим ребенком. Если она и увидела меня среди зрителей, то не подала виду.

Следующий фильм, «Саскачеван: житница всего мира», был документальным и показывал огромные комбайны для сбора урожая, которые ползли по плоскому лицу канадских прерий, затем реки зерна, которые текли в железнодорожные грузовые вагоны и открытые люки ожидающих танкеров.

В перерыве я оглянулась, чтобы бросить взгляд на Колина Праута, — да, вот он, в самом конце зала, спокойно смотрит на меня. Я помахала ему, но он не отреагировал.

Третий фильм, «Ремонт авиационных двигателей: часть III», должно быть, остался со времен войны, и его показали просто потому, что он оказался в той же коробке, что и другие. В свете экрана я заметила, как отец и Фели обменялись удивленными взглядами, перед тем как продолжить смотреть с умным видом.

Последней частью программы был документальный фильм под названием «Многогранный лимон», который, если не считать упоминания рассказчика о том, что когда-то лимоны использовались в качестве противоядия от многих ядов, был кошмарной нуднятиной.

Я смотрела его с закрытыми глазами.

Новая луна светилась серебром на небе, когда мы возвращались домой через поля. Отец и Фели шли немного впереди, а я брела позади них, погрузившись в размышления.

— Пошевеливайся, Флавия, — сказала Фели терпеливым, слегка насмешливым голосом, приводившим меня в неистовство. Она демонстрировала его при отце.

— Дрянь! — отозвалась я, замаскировав это слово чихом.