Глава 2: «Пожар»

***

Моя жизнь переломилась. Не треснула по швам, а именно переломилась, как хрупкая кость, с тем самым сухим, внутренним щелчком, который слышен только тебе. В сознании этот перелом обрел форму и цвет — гнетущий, давящий цвет грязно-серых больничных стен, сквозь который проступал огненно-алый, липкий оттенок невинной крови, выступившей на бедре в ту бесконечную ночь.

***

Кабинет пах лживым, нарочитым уютом: сладковатым древесным ароматизатором, перебивающим запах старой бумаги и пыли, и едва уловимым химическим духом освежителя воздуха. Я сидела в глубоком кожаном кресле, подобрав под себя ноги, стараясь вжаться в его холодную обивку, стать меньше, компактнее, невидимкой. Ковер под ногами был уродливо пестрым, его безвкусный узор плясал у меня перед глазами.

– Вы хотите сказать, что любимый мужчина вашей матери предпринимал в вашу сторону действия сексуального характера? – Голос доктора, мужчины с аккуратной проседью на висках и слишком чистыми руками, был ровным. Бесстрастным. – Почему вы не сняли побои?

Мой взгляд утонул в переплетении нитей того самого ковра. «Побои». Какое грубое, неуклюжее слово. Оно не имело ничего общего с той тихой, изощренной жестокостью, с тем леденящим ужасом, который сковал меня тогда. Оно говорило о кулаках и синяках, а не о холодном лезвии, скользящем по коже, и не о предательском тепле чужого дыхания на шее.– Я была в истерике… я не знала, что мне делать и куда идти, – мой собственный голос прозвучал из глубин, хриплый и надтреснутый, будто я долго кричала, хотя на деле лишь молчала.

Психолог хмыкнул, сложив пальцы домиком, и его взгляд, тяжелый и изучающий.– Ваша реакция в состоянии шока абсолютно нормальна. Но вам стоит зафиксировать травмы, пока не поздно. Это важно.

Я сгорбилась еще сильнее, словно пытаясь защитить солнечное сплетение. Ладони прикрыли лицо. Кожа век была прохладной, но под ней бушевал пожар стыда – жгучий, всепоглощающий.– Я боюсь, что он найдет меня… – прошептала я, и слова застряли в горле колючим, непроглоченным комом. – Найдет и прикончит, как никчемную муху.

– Я не знаю, что вам посоветовать, мисс Вейсман. Вам нужен адвокат и суд. Но без следов насилия, без доказательств… ваши шансы стремятся к нулю. – Он отодвинул блокнот.

Мои веки медленно сомкнулись, отрезая мир. – Я не хочу ничего делать… Он все равно найдет… найдет… – голос превратился в монотонный, заезженный шепот, эхо в пустой пещере моего страха. А может, так и было? Может, рассыпалось все – и разум, и воля – в тот самый миг, когда сталь впилась в плоть, а его дыхание, пахнущее дорогим вином и злобой, обожгло мне шею?

– Довольно. – Его голос, резкий и рубленый, словно топором разрубил петлю моих мыслей. – Я считаю, вам стоит лечь в клинику. Ради вашей же безопасности. – Он уже взял ручку, и шарик заскрипел по бумаге, выписывая мой приговор.

По спине пробежала ледяная волна, сжимая легкие. – Нет, пожалуйста! – Я вскочила, как на пружинах, и подбежала к столу. Он невозмутимо выводил буквы в направлении, его перо было шпагой правосудия, холодным и неумолимым.– Пожалуйста, не надо… – голос мой сник, превратившись в тоненькую, дрожащую нить мольбы.

– Это ненадолго, мисс Вейсман. Вам необходим присмотр и терапия. Вы даже не заметите, как окажетесь дома, – он поднял на меня взгляд, и в его глазах я не увидела ничего, кроме отполированной до блеска профессиональной холодности. Ни капли человеческого тепла.

Я сглотнула, чувствуя, как пол уходит из-под ног, превращаясь в зыбкий песок.– Сколько это займет?.. – прохрипела я, цепляясь взглядом за его неподвижное лицо.– Обычно курс занимает две-три недели. Все зависит от вас. – Он протянул бумагу. Листок плыл в воздухе, белый и безобидный, как крыло бабочки, но в нем заключалась целая вселенная неопределенности.

Я смотрела на этот клочок, который мог стать как спасением, так и новой тюрьмой. Но разве мой дом не был ею уже? Разве одиночество в тех стенах, пропитанных паникой, не грызло меня изнутра громче и больнее любого надзирателя? Рука сама потянулась вперед. Пальцы сжали бумагу, смяв ее край. Я кивнула, и это было похоже на капитуляцию.– Я приду.

***

Психиатрическая клиника оказалась не адом, но и не раем. Это был белый, стерильный лимб, место ожидания душ. Воздух пах хлоркой, тщетно пытавшейся перебить запах старости, лекарств и тихого отчаяния. Меня заставляли много есть, и каждый прием пищи был тихой пыткой – каждый кусок превращался в безвкусный ком, застревающий в горле и вызывающий спазмы. Но самым изощренным, самым дьявольским наказанием стало запрещение смотреться в зеркала. Все блестящие поверхности были убраны или закрыты. Я теряла себя. Не видя отражения, я не знала, существую ли еще. Я становилась призраком, бесплотным духом в лабиринте белых халатов и бесконечных вылинявших стен, чьи швы были похожи на шрамы.

– Можно мне хоть раз взглянуть на себя? – я ловила за рукава санитаров, и в моем голосе звучала не просто просьба, а отчаянная мольба утопающего. В ответ – безличное покачивание головой или короткое: «Нельзя». Я забывала свое лицо.

***

Прошел месяц. Мои весы упрямо показывали те же злополучные сорок килограммов, будто насмехаясь над усилиями диетологов. Я была тенью, почти растворившейся в белизне.

В палату вошел новый человек. И с его появлением стерильный воздух будто сдвинулся, уплотнился. Он был высоким, с телом, говорившим не о здоровье, а о нарочитой, дорогой силе, купленной в спортзале. Его костюм, идеально сидящий, кричал о деньгах и контроле. Русые волосы, уложенные с небрежной точностью, холодные серые глаза, сканирующие комнату, как периметр. Он уселся в кресло, развалившись с видом человека, для которого мир – слуга.

– Здравствуйте, мисс Вейсман. Я доктор Харрисон – ваш новый психотерапевт. – Голос был гладким, как обледеневшее озеро, и таким же непроницаемым.

Я лежала на койке, уставившись в потолок, не удостоив его взглядом.Он тихо усмехнулся, и этот звук, низкий и бархатный, заставил меня почувствовать мурашки по всей спине.– Не в настроении для беседы? – его улыбка была холодной и натянутой.

Я закрыла глаза, сомкнув сухие, потрескавшиеся губы. Слыша его шаги – мягкие, уверенные – я ощутила его приближение как сдвиг давления в комнате. Его пальцы, холодные и цепкие, обхватили мое запястье с такой естественностью, будто проверяли пульс у куклы.

– Почему же такая хрупкая красота оказалась здесь? Не хотите поделиться своей историей?Я замерла, и его слова повисли в тишине, странные и неуместные.«Красота? Что он имеет в виду?»

Повернув голову, я впервые взглянула ему прямо в глаза. Они были пустыми, как два кусочка полированного камня. Он поймал мой взгляд, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.Жар стыда и смущения залил мои щеки, а в глазах запрыгали искры растерянности.Его бровь, идеально выстриженная, поползла вверх.

Я хотела что-то выговорить, вытолкнуть из себя ту историю, что гноилась внутри месяц. Но язык стал ватным, тяжелым, прилип к небу.Харрисон вздохнул, будто устав от детской игры, и отпустил мое запястье. На коже остались легкие, прохладные следы от его пальцев. – Вы действительно не хотите разговаривать? Я не буду настаивать. Насилие – плохой помощник в терапии.

После его слов я тоже вздохнула, звук вышел сдавленным, и снова закрыла глаза, отрезая его образ. – Да…

Доктор кивнул, будто поставил галочку в невидимом чек-листе, и поднялся. – Что ж, тогда до следующей встречи, мисс Вейсман.Дверь за ним закрылась с тихим, но отчетливым щелчком замка, а не просто ручки. Этот звук был четче любых слов.

***

Белый цвет поедал меня. Он стал моей вселенной, моим миром. Белые стены, пропахшие хлоркой и застарелой тоской. Белые халаты, мелькающие, как призраки. Белые таблетки, которые я глотала под бдительным, немым взглядом медсестры, чувствуя, как они, как маленькие ледяные гальки, падают в пустоту внутри.

Сорок третий день? Или сорок четвертый? Время здесь потеряло форму, растеклось вязкой, бесцветной лужей. Оно измерялось лишь циклами: раздача лекарств, подносы с безвкусной, тепловатой пищей, бессонные ночи под приглушенный свет ночника и кошмары, что стали настолько реальными, что приходили даже среди дня.

Мне приснился сон. Я лихорадочно листала телефон на своей койке, пытаясь найти Кристи. Ее профили исчезали один за другим, просто стараясь. И от этого ужасающего ощущения я проснулась.

Утро. Охрана, безликая и грузная, проводила меня в столовую. Я забилась в темный угол за маленьким столиком. Тарелка с овсяной кашей, водянистой и серой, стояла передо мной, вызывая спазм в горле. Она пахла пылью и безнадегой.

Внезапно раздался глухой скрип пластиковых ножек по кафелю. Рядом опустился на стул парень в такой же больничной рубашке.Он был смуглым, с короткими, вьющимися каштановыми волосами и темно-карими глазами, в которых, вопреки всему, теплилась искорка жизни. Он кивнул мне, и его улыбка была не такой, как здесь – она была настоящей, чуть смущенной, но живой.– Ты не против компании?

Я смотрела на него секунду, две, будто пытаясь расшифровать этот незнакомый код открытости, прежде чем слабо покачать головой.– Нет… не против…

– Диего. Можно просто Ди, – он протянул руку. Ладонь была теплой и шершавой.

Я робко, кончиками пальцев, коснулась его руки, едва заметно пожала. – Люси… – мое имя прозвучало шепотом, как будто я впервые его произнесла.

Диего поерзал на стуле, потирая руки, словно от холода, хотя в столовой было душно. Улыбка не сходила с его лица.Я склонила голову, наблюдая за ним. – Почему ты… здесь?Он замер, и его улыбка на миг дрогнула, стала нервной.– Я… – он фыркнул, коротко и беззвучно, замолчав на пару секунд. – Черт... Я наркоман. – Он выпалил это громко, с вызовом, но его глаза, устремившиеся на стол, выдавали уязвимость и стыд.

Я медленно моргнула, ощущая странное спокойствие рядом с ним. Впервые за долгое время кто-то был… настоящим. Я взяла ложку и машинально поднесла ее ко рту.– Ты давно здесь?– Несколько недель… Сам пришел. Не думал, что здесь меня будут так трахать... – он хмыкнул.

Я подавилась кашей и закашлялась. – Что?!Ди рассмеялся. – Да я же образно, ты чего?! – Но его челюсть напряглась, а пальцы продолжали тереть ткань на коленях.

Нашу беседу разрезал знакомый звук – скрип стула, отодвигаемого с невозмутимой властностью. Мы оба подняли взгляд. Слева от нас, за соседним столиком, устраивался доктор Харрисон. Ди тихо хлопнул меня по плечу.– Какие люди в джунглях, – прошептал он с едкой усмешкой.Я вопросительно взглянула на него.– Ты что, не в курсе? Этого царя вся больница ненавидит. Слышала, что он на днях с одним пацаном сделал?

Меня пробрала холодная дрожь. – Что?Ди наклонился ближе, его голос стал тише, переходя на шепот.– Снотворным его так накачал, что тот три дня как овощ пролежал. Говорят, парень просто спорить с ним вздумал. – Ди сделал паузу, его глаза стали жесткими. – А меня он постоянно за цвет кожи и зависимость унижает. При каждом разговоре. Ублюдок…

Я украдкой взглянула на Харрисона, на его безупречный профиль, и быстро отвела глаза. – А он… мне показался… – Я помолчала. – Он назвал меня красивой…

Ди, проглотив ложку каши, фыркнул так, что чуть не поперхнулся. – О-о-о! Да он, ясное дело, подкатывает, красотка. Осторожнее с такими.

От его слов кровь ударила мне в лицо, залила щеки огнем. Я снова посмотрела на Харрисона, поймав его беглый, скользящий взгляд. – Ты смеешься… – прошептала я, чувствуя, как сердце стучит не то от смущения, не то от тревоги.

Ди неотрывно смотрел на меня, и его улыбка смягчилась. Он покачал головой и ткнул ложкой в кашу. – Без обид. – Его взгляд скользнул в тарелку. – Каша здесь – настоящее дерьмо.

Я тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал странно в моих ушах, как забытый голос. – Да…

***

Вечером я сидела на койке, вглядываясь в белую стену. Плитки были не просто белыми – они были желтоватыми от времени, покрытыми паутиной тонких серых трещин. И я вдруг подумала: кто был здесь до меня? Какие истории, какие крики и шепоты впитали эти стены? Мы все были сломаны по-разному, но, кажется, наше одиночество и тревога были одним и тем же цементом, скреплявшим эту больницу.

После разговора с Ди мир перестал давить с такой невыносимой силой. Воздух, пахнущий лекарствами, казалось, стал чуть легче. Почему он появился только сейчас? Горечь от потерянного месяца одиночества была сладковато-острой.

Мысли прервал ненавистный скрип двери. В палату вошла Элис, медсестра с усталыми, но добрыми глазами. Я машинально улыбнулась ей – еще одно новое, непривычное движение мышц лица.– Как самочувствие, Люси? – ее голос был тихим и заботливым.– Лучше. Голова не так кружится, – соврала я, потому что «лучше» было относительным понятием.

Элис кивнула, присела на край кровати, доставая тонометр. Ее движения были выверенными, почти медитативными.– А… все двери здесь так жутко скрипят? Они старые? – спросила я, просто чтобы завязать беседу.

Элис взглянула на меня, накладывая манжету. – Старые, да. Но скрипят не поэтому. – Она накачала воздух, и манжета сдавила руку успокаивающим давлением. – Некоторые пациенты пытаются ночью выйти. Нельзя им. Так что двери подправили, чтобы скрипели на весь коридор. Так легче следить за ночными походами.

– Подправили? – мне стало искренне интересно.– Мужчины наши что-то там с петлями сделали. Не вникала, – она мягко улыбнулась. – Главное, работает.

Элис закончила измерения, ее движения были осторожными и профессиональными.– Тебя здесь никто не беспокоит? – спросила она вдруг, пристально глядя на меня. – Никто не обижает? Не хочу, чтобы к твоим проблемам добавились новые.

Я помотала головой. – Нет, все тихо. Но… общения не хватает. – Я сама удивилась своим словам.

Элис замерла, потом ее лицо озарила удивленная, теплая улыбка. – Правда? Врачи говорили, ты совсем закрытая.Я покраснела. – Была. А здесь… поняла, что, наверное, зря от всех отгораживалась. Кроме подруги, ни с кем почти не общалась.

– Всего с одной подругой? – Элис мягко спросила, убирая приборы. – Должно быть, она очень хорошая.Я опустила глаза на свои сплетенные пальцы и задумалась над ответом. – Она… да…

Элис, кажется, почувствовала тень на моем лице, и, кивнув, поднялась. – Ладно. Отдыхай. Если что – зови.Дверь за ней закрылась с тем же многообещающим скрипом.

Сердце вдруг заныло по Кристи. Я нашла телефон, долго смотрела на ее имя в списке контактов, прежде чем нажать. Она ответила почти сразу, голос громкий, перекрывающий фоновую музыку.– Люси? Ты где пропадаешь? Уже месяц в колледже нет!Услышав ее голос, что-то дрогнуло внутри, смесь тепла и обиды. Я прижалась плечом к холодному стеклу окна.– Привет… Я… в больнице. В психиатрической, – выдохнула я.

В трубке – вздох, больше похожий на раздраженное шипение. – Что? С чего это вдруг? Опять твои заморочки?– Я здесь уже месяц, после того случая с…– Слушай, я потом перезвоню, ок? Билл зовет, мы на вечеринке, – голос оборвался, превратившись в веселый, далекий крик: «Иду, милый!»

Короткие гудки зазвучали в ухе, монотонные и безразличные. Я медленно опустила телефон. Гул в ушах был громче сирены.

***

Прошел час. Я бесцельно листала ленту, ожидая звонка, сообщения – любой ниточки. Но экран оставался немым и черным. Заряд садился. Я подключила кабель, и крошечный индикатор загорелся красным.Закрыв глаза, я сдалась этой мысли: я ей больше не нужна. Никогда, пожалуй, и не была по-настоящему нужна. Наш разговор длился сорок секунд. Сорок секунд против месяца молчания. Разве так бывает у настоящих друзей? Или я была просто удобным фоном, тихой тенью, которая исчезла, и этого даже не заметили?

Внезапно стены палаты вспыхнули алым светом. Я вскочила, и через секунду в коридор ворвался рев сирены, пронзительный, животный, рвущий барабанные перепонки. Я выбежала в коридор. Хаос. Персонал метался, тени мелькали, крики смешивались с войом сирены. И среди этого ада я увидела Элис. Наша глаза встретились, и она рванулась ко мне.

– Что происходит?! – закричала я, едва слыша себя.

– Пожар! Какой-то идиот с зажигалкой устроил! – ее лицо было искажено паникой. Она схватила меня за руку, и ее пальцы впились в мое запястье. – Бежим на улицу!

Мы понеслись по длинному, теперь уже зловещему коридору, заполняющемуся едким, горьким дымом. И вдруг я увидела его – знакомую фигуру, мечущуюся в дверном проеме одной из палат. Диего. Я вырвалась из цепкой хватки Элис.– Ди!Он не слышал. Он хватался за голову, безумно озираясь, роясь в скомканном постельном белье.– Что ты ищешь?! Бежим отсюда! – закричала я, вбегая внутрь и хватая его за плечи. Он вырвался с силой, которой я в нем не предполагала.

– Найти надо… Найти… – бормотал он, и в его глазах был не страх огня, а какая-то иная паника.

Он отодвинул койку с скрежетом, упал на колени.– Нашел! – в его голосе прозвучало дикое, нечеловеческое облегчение. В пальцах он сжимал крошечный прозрачный пакетик с белым порошком.

Я застыла, наблюдая, как его руки трясутся, как он с дикой, жадной сосредоточенностью высыпает дорогу на тыльную сторону ладони и вдыхает, с шумом втягивая ноздрями. Его лицо исказилось – не блаженством, а мучительной судорогой, голова запрокинулась, глаза закатились. Он просто стоял, колотясь в какой-то внутренней конвульсии.

– Диего! – мой крик сорвался с хрипом. Я рванула его за рубашку, и ткань затрещала на шве. – Бежим, черт возьми!Он поплелся за мной, ноги заплетались, он бормотал что-то бессвязное, смеясь и плача одновременно. Я тащила его, как тяжелый, непослушный мешок, чувствуя, как дым щиплет глаза и горло.

Мы вывалились на холодный ночной асфальт. Я рухнула на колени, давясь кашлем. Из окон третьего этажа, нашего этажа, уже вырывались черные, жирные языки пламени, озаряя все адским танцующим светом. Диего повалился рядом, прислонившись лбом к моему бедру. Его тело била мелкая дрожь. Я опустилась перед ним на корточки и принялась хлопать его по щекам – не больно, а резко, отчаянно.– Ди! Очнись! Очнись!Он лишь хрипел, глаза были закрыты, по губам стекала слюна.

И в этот момент я почувствовала взгляд. Тяжелый, пристальный, неотрывный. Я подняла голову. Метрах в пятнадцати, в тени развесистого дерева, стоял мужчина. Высокий, в черной рубашке, черные волосы падали на лоб. Он стоял боком, наблюдая за пожаром, за суетой, но его взгляд был прикован ко мне. Холод пробежал по спине, пересиливая жар огня. Я резко отвернулась, снова тряся Диего, но уже машинально, чувствуя на затылке жгучее пятно того взгляда.

К нам подбежали медики с аптечками. Элис опустилась рядом.– Что с ним?– Наркота… какой-то порошок… – выдохнула я, отползая в сторону, давая им место. Руки тряслись.

Врач быстро ввел шприц в вену на шее Диего. – Давно?– Минуты три… не больше…– Повезло, – бросил врач, не глядя на меня. – Полчаса – и было бы поздно.

***

Пожарные тушили пожар уже до утра. Нас, обожженных дымом и страхом, развезли по другим отделениям. Я помогла полубессознательному Диего добраться до временной палаты, уложила его. Он был слаб, как больной ребенок.– Спи, – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, усталым до самой глубины костей.Его веки дрогнули, и он погрузился в тяжелый, неестественный сон.

Утром пришел вердикт: больница закрыта на ремонт. Меня, с чьим-то равнодушным «состояние стабильно», выписали. Диего, как более сложного пациента, отправили в специализированный реабилитационный центр, ужесточив режим.Перед разлукой мы обменялись номерами. Его рукопожатие было слабым, но в глазах, хоть и затуманенных, была искра благодарности. И что-то еще, что я не могла назвать.

***

Прошла неделя на свободе, которая давила не меньше больничных стен. Мы с Ди каждый день писали друг другу. Его сообщения были неровными: то полными надежды, то упавшими в бездну отчаяния. Я ловила себя на том, что жду этих синих конвертиков в телефоне, как глотка воздуха.

***

Я сидела на скамейке в парке, подставляя лицо редкому, робкому солнцу. На мне было легкое платье с квадратным вырезом – белое, в мелкий черный цветочек. Оно висело на мне, все еще слишком просторное, но уже не как на вешалке. Я распустила волосы. Ветер шевелил их, и это чувство – ветра в волосах – было почти забытым откровением. Я пыталась поймать свое отражение в витрине кафе напротив – смутное, бледное, но уже человеческое.

Рядом опустился на скамейку человек. Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела – легкую тень, перекрывшую солнце, запах дорогого, терпкого одеколона.– Привет, – сказал он. Голос был низким, спокойным.

Я повернула голову. Лицо… оно будто висело где-то на периферии памяти. Приятное, сильное, с темными, слишком внимательными глазами.– Здравствуйте. Мы… знакомы?Он улыбнулся. – Нет. Но я видел тебя в больнице. Лежал на первом этаже.

Я похлопала ресницами, ощущая легкое головокружение от этой случайности. – А я… на третьем.– Как тебя зовут? – спросил он, и в его тоне была мягкая, но настойчивая любознательность. Он слегка подвинулся ближе, и расстояние между нами стало личным, почти интимным.

Я инстинктивно хотела отодвинуться, но заставила себя остаться на месте. – Люси…– Я Том, – сказал он, и его взгляд скользнул по моему лицу, по платью, как будто оценивая картину. – Видел, как ты того наркомана вытаскивала. Смело. Он твой… парень?

Я резко помотала головой. – Нет! Он просто друг. И... не нужно называть его наркоманом... Он лечится.Том откинулся на спинку скамейки, его движение было плавным, контролируемым. – Прости, не хотел быть бестактным. И давай на «ты». Так проще.

Я кивнула, чувствуя, как под его взглядом кожа на руках покрывается мурашками. Не от страха. От чего-то другого, незнакомого и тревожного.– Ладно… Ты.

Тишина повисла между нами, но она была иной – напряженной, заряженной невысказанным. Он нарушил ее первым.– Ты творческая натура, правда?

Мои глаза расширились. – Откуда ты знаешь?Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то знающее. – Обычно в психушке оказываются только самые творческие люди... И иногда проигрывают, оказываясь там.

От его слов меня будто ошпарило. Я покраснела, скрестила руки на груди, защищаясь. Том тут же поднял руки в шутливом жесте капитуляции.– Эй, прости... Я выразился ужасно. – Он провел рукой по темным волосам, его движения были такими плавными и роскошными, но на лице читалось сочувствие. – Я хотел сказать, что я сам такой. И я тоже был там. Понимаю, как это.

Я посмотрела на него пристальнее. На легкую тень щетины на щеках, на уверенную линию губ. – Что ж… ладно. Но хватит уже говорить о психушке. Чувствую себя лабораторной крысой.

Он улыбнулся и помотал головой. – А я так не думаю. Это больница. Место, где лечат, а не просто сборище психов для слез и сочувствия.

Я молчала, и он продолжил, мягче: – Чем занимаешься? В повседневной жизни, я имею в виду.– Учусь на дизайнера. Третий курс.– Сколько тебе лет? – его удивление показалось неподдельным.– Двадцать.Его глаза расширились. – Двадцать? Выглядишь… старше. Взрослее.

Меня кольнуло и я нахмурилась. – Старше? Это плохо?– Нет! – он снова замахал руками, и в этот момент он выглядел почти мальчишески. – Просто… на двадцать три, может. Солиднее.Я фыркнула, и это прозвучало почти естественно. – Три года – ерунда. – Я позволила себе бросить оценивающий взгляд на него. – А тебе сколько?– Тридцать.Я снова фыркнула и отвела взгляд. – Я сказала бы, что ты выглядишь моложе, но боюсь поднять твою самооценку выше.

Он тихо посмеялся. – Что за девушка... Кажется, я таких не встречал ни разу в жизни...

– Каких именно? – спросила я, обернувшись к нему.Он задумался на секунду, его взгляд стал серьезнее. – Прямых. Неиграющих. Как сахар на душу...Я усмехнулась, и уголки губ дрогнули сами собой. – Красиво говоришь. Пытаешься, по крайней мере.– Ты меня в гроб вгонишь своей прямотой, – покачал головой Том, но в его глазах играли искорки.

Я почувствовала, что пора уходить. Это было слишком, слишком интенсивно для меня, проживающей слишком замкнутую жизнь. Я поднялась.– Эй, – его голос остановил меня. – Может... обменяемся номерами? Встретимся еще раз? Я бы хотел предложить тебе кое-что... – Голос его стал тише.

Я замерла. Голос рассудка шептал «осторожно», но что-то еще, тихое и давно забытое, толкало вперед. Одно знакомство. Всего одно. Хотя это «кое-что», смутило меня.Я обернулась, глядя на него через плечо с вызовом. – Хорошо. +1 (340) 552-0201. Не запомнишь – значит, не судьба.

Улыбка, медленная, уверенная, тронула его губы. – Моя память, Люси, – сказал он, скрестив руки на широкой груди, – моя память никогда меня не подводила. Никогда.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. А я осталась стоять на месте, с внезапно подкосившимися коленями и странным, тревожным теплом в груди, не зная, ждать ли звонка и боясь ли его.

***

Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Руки перед лицом все еще слегка дрожали.«Я только что… флиртовала? С незнакомым мужчиной? Уверенно? Это не я...»Внутри бушевала буря из противоречий: панический страх, до боли знакомый, и странная, щекочущая нервы надежда, слабая, как первый росток сквозь асфальт. Я не знала, радоваться этим новым, острым ощущениям или бежать от них в спасительную, привычную темноту своей комнаты.

Но одно я чувствовала точно – та Люси, что вошла в кабинет психолога два месяца назад, осталась там, в кресле. А эта… эта была другой. И что с ней будет – было страшной и манящей загадкой.