Глава 1: «Стекло и тень»

! Внимание !История кардинально меняется. Я оставляю старые главы в открытом доступе, но только до того момента, пока не перепишу их. История обретет совершенно другой ход событий.

***

Я уверена, все вы когда-нибудь слышали сладкий, как леденец, и такой же липкий шепот: «Доверься мне».Но я вам скажу: доверие – это наш самый страшный и коварный враг.Оно носит маску друга, а в кармане держит нож.Сегодня оно протянет тебе руку помощи,а завтра этой же рукой вонзит лезвие в спину.

***

Холодная гладь зеркала возвращала мне искаженное отражение – бледную тень с запавшими глазами. Я стояла, вглядываясь в каждую линию своего тела, в каждую кость, проступающую под тонкой, почти пергаментной кожей. Мои руки, тонкие и хрупкие, как у фарфоровой куклы, безвольно висели по швам. Ребра выпирали частоколом, а талию, узкую, как стебель, я все равно мысленно обхватывала двумя ладонями, находя лишние сантиметры.

«Парням нравятся только худые девушки. Они не видят ничего, кроме обертки. Я должна быть идеальной, должна истончиться до невесомости», – этот навязчивый шепот звучал в голове, пока я изучала свое тело в кружевном белье, которое висело на мне, как на вешалке. Пряди блондинистых волос, тусклых и безжизненных, спадали по спине холодными волнами. А в глубине голубых глаз, некогда ярких, теперь плескалась бездонная чаша боли и немой ненависти к самой себе.

Я долго смотрела на это ненавистное отражение, пока волна отчаяния не поднялась внутри комом горькой желчи. Стиснув зубы, я со всей силы ударила кулаком по холодному стеклу, от которого по коже пробежала мелкая дрожь. Затем, смахнув предательские слезы, я принялась за маскировку: густой тональный крем ложился на кожу, как штукатурка, скрывая синеву под глазами и бледность, а рассыпчатая пудра запечатывала это фальшивое спокойствие. Косметика была моей броней, но даже под ней я чувствовала себя уродливой и неприкаянной.

Надевая скромное черное платье, я почувствовала, как грубая ткань скребет тонкую кожу. Затем взяла капроновые колготки. Натягивая их на исхудавшие ноги, я услышала сухой, предательский треск. Тонкая нить побежала по бедру, выпуская на свободу уродливую черную стрелку. Дыхание перехватило, в ушах зазвенело. С гневным криком я сорвала их с себя, безжалостно рванув в клочья, и швырнула в мусорное ведро, где они бессильно скомкались, как последняя иллюзия.

Снова перед зеркалом. Пальцы, дрожащие от злости, схватили пряди волос, пытаясь собрать их в тугой, идеальный пучок. Но непослушные пряди выскальзывали и падали на лицо, словно дразня. В этот момент мои нервы натянулись тоньше паутины, готовая порваться от малейшего прикосновения. Я стиснула зубы до хруста, сдерживая крик, и дернула волосы так сильно, что в глазах потемнело от боли.

***

Прошло полчаса. Я сидела на мягком сером диване, уткнувшись взглядом в одну точку на стене. Белоснежные волосы были собраны в небрежный, растрепанный пучок. Губы подрагивали, а веки покраснели и опухли. Розовая помада, словно кровь на бледной коже, была размазана по подбородку, а тушь украсила щеки грязными черными разводами и засохшими сгустками.

Тишину разорвала вибрация телефона. Сообщение от Кристи. Я медленно, как автомат, повернула голову, переводя пустой, остекленевший взгляд на яркий экран.

«Люси, ты где? Через пять минут начнется первая пара».

Я молча наблюдала, как новые сообщения всплывают одно за другим, словно тревожные сигналы SOS:«Люси,все хорошо?»,«Эй, я уже не на шутку начинаю переживать»,«Ты спишь?»,«Черт, ты была в сети полчаса назад, где ты?»,«Ау-у!»,«Ты специально игнорируешь меня?».

Я взяла телефон, и холодный пластик обжег пальцы. — Я не приду, — отрезала я, одним безразличным сообщением перечеркивая все ее тревоги, и поднялась с дивана.

«Ты прикалываешься? Ты ведь написала мне, что собираешься!» — последовали новые сообщения, но я уже не читала их.

Подойдя к шкафу, я сбросила с себя платье, оставаясь в одном белье. Я боялась взглянуть в зеркало, зная, что мое отражение станет последней каплей.

Тишина в комнате давила на уши, оглушая, как вой сирены после взрыва. Я повалилась на кровать, медленно закрывая веки, словно тяжелые шторы.

Спустя несколько часов сквозь сон до меня донеслись ритмичные, настойчивые стуки в плотную железную дверь. Глаза резко распахнулись. Я поднялась, смахнула растекшуюся тушь и накинула длинный белый халат, который обволок меня, как саван. Стуки не прекращались. Я открыла дверь и увидела на пороге Кристи.

—Черт, Люси, что с тобой? — голос подруги прозвучал озабоченно, но где-то глубоко в нем читалось раздражение.

Я опустила взгляд, чувствуя, как слова застревают в горле комом. Молча, я отступила в сторону, впуская ее внутрь.

—Глупый вопрос, правда? Я ведь прекрасно знаю, что с тобой происходит, — Кристи говорила тише, и в ее тоне появилась странная, отстраненная нота. Да, она знала. Она знала, в какой кромешной тьме я барахтаюсь изо дня в день.

—Ты снова не хочешь идти в колледж, думая, что ты уродливая, — ее слова, острые и безжалостные, как лезвие бритвы, вонзились в самое сердце, причиняя почти физическую боль. Но она была права. Она всегда говорила правду, какой бы она ни была.

Я не выдержала и тихо заплакала, прикрывая лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться от жестокого мира. Кристи молча наблюдала за моей истерикой, не делая ни шага навстречу. Она была выше меня, ее фигура – соблазнительные изгибы и упругая кожа – была воплощенной фантазией любого парня и предметом зависти любой девушки. Ее никогда не обходило внимание. Ее появление всегда было событием. Длинные каштановые волосы, ниспадающие идеально гладким водопадом, большие голубые глаза, обрамленные густыми ресницами. Готовая картинка из глянцевого журнала.

А что насчет меня? Я всегда была тихой мышкой, затаившейся в углу. Все началось в детстве, с моей матерью, вечной пленницей чужих взглядов. Я наблюдала, как она морила себя голодом в погоне за эфемерным идеалом. Стояла часами у зеркала, нанося на лицо искусную маску, чтобы через минуту стереть ее ватным диском, пропитанным едкой мицеллярной водой. Видела, как красивые платья, один за другим, летели на пол в сопровождении раздраженных вздохов.

Мужчины сменяли друг друга в ее жизни, как декорации в плохой пьесе. Она была замужем четыре раза, и каждый брак рассыпался в прах. Она искала утешение в объятиях незнакомцев, пытаясь через постель доказать себе свою значимость. Один из таких романов затянулся. Его звали Форест. Он ворвался в наш дом, как ураган, и объявил себя царем. Его крики стали саундтреком моего детства, его удары – уроками жизни. Он заставлял меня называть его отцом и постоянно замечал в слух, что я толстая и противная. Мне было девять лет. Детская психика – хрупкий хрусталь.

Все закончилось тем, что он избил мою мать, ослепленный ревностью. Моего же родного отца я почти не помнила. Он погиб в тюрьме, и это красноречиво говорило о его личности. Но знаете что? Он любил меня. А я – его. Его мир был полон криминала и хаоса, а мама, испугавшись, нашла утешение на стороне. Узнав об измене, отец не стерпел. Вспышка ярости, выстрел в голову любовнику прямо на его рабочем месте в офисе крупной компании… Он жил без правил, но для меня был принцем. На момент их развода мне было четыре. Целая жизнь, вычеркнутая из памяти, оставившая лишь смутный след и незаживающую рану.

Мои мысли прервал голос Кристи, прозвучавший ледяной струей:—Эй, Люси. — В ее интонации что-то щелкнуло, словно переключился тумблер.

Я подняла на нее заплаканные глаза. Рыдания стихли, оставив после себя пустоту.

Кристи продолжила, и каждое ее слово било точно в цель:—Ты постоянно плачешь. Постоянно ходишь без настроения и молчишь. Мне это так надоело... Неужели ты не можешь хоть иногда быть нормальной? Как все?

Я замерла. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с такой болью, будто его проткнули раскаленным шилом.

Кристи сжала челюсти. — Мне надоело постоянно слушать твое нытье. Я переволновалась, что с тобой что-то случилось, потому что ты не пришла в колледж. А ты как обычно рыдаешь из-за какой-то ерунды.

Ноги подкосились, и я рухнула на колени перед ней, вцепившись в ее бедра и прижавшись лбом к прохладной ткани джинс.—Кристи... Пожалуйста... — я пыталась что-то вымолвить, но слова тонули в рыданиях и отчаянии.

Кристи тяжело вздохнула и закрыла лицо руками, будто в ней шла борьба. Затем она сделала шаг назад, заставляя мои пальцы разомкнуть хватку.

Я смотрела на нее покрасневшими глазами. — Прости меня... Кристи, прошу... — Я оперлась на дрожащие руки и поползла к ее ногам, как раненый зверек, ища хоть каплю утешения.

Кристи резко отшатнулась и оттолкнула меня.—Перестань это делать, Люси! Ты ведешь себя как сумасшедшая! — С этими словами она вышла, и дверь с грохотом захлопнулась.

Я осталась на холодном полу, беззвучно рыдая. Мне так хотелось просто понять и быть услышанной.Мое тело,истощенное голодовками и стрессом, было на грани. Последняя нить, связывающая меня с реальностью, оборвалась.

***

Следующее утро. 8:50. Колледж встретил меня оглушительным какофонием голосов, скрипом дверей и грохотом металлических защелок. Воздух был густым от запаха дешевого парфюма, пота и тревоги. Я пробиралась по коридору, уставившись в глянцевый пол, выложенный серой плиткой. Мой взгляд скользил по стыкам между ними, как по нарисованной дороге, лишь бы не встречаться с чужими глазами. Я выслеживала собственные ступни, боясь, что они куда-то запнутся и выдавят из меня и без того призрачное существование.

Кристи парила рядом, сияющая и невесомая, как бабочка. Она кивала, улыбалась, бросала воздушные поцелуи, ее голос звенел, сливаясь с общим гулом. Я была ее тенью – блеклой, невнятной, существующей лишь постольку, поскольку ее отбрасывало яркое солнце ее личности.

И тут, как по расписанию, появился Дерек. Он подошел с той уверенностью, с какой зверь подходит к своей добыче, обвил ее талию властной рукой и, не удостоив меня взглядом, увлек за собой. Кристи лишь хихикнула, этот звук прозвучал для меня как щелчок затвора, запечатлевший мое одиночество. У нее была новая жизнь, яркая и стремительная, и я в ней была лишь старым, поблекшим фото в альбоме.

Я продолжила путь, и мне почудилось, что стены коридора сомкнулись. Каждый смех, каждый оброненный шепот казались направленными в мой адрес. Я чувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды, которые прожигали ткань моего платья и оставляли на коже невидимые ожоги. Я не решалась поднять голову, боясь увидеть в чужих зрачках свое искаженное, смешное отражение.

***

Вечером я вернулась в свою квартиру. Тишина была густой и липкой, как сироп. Я швырнула сумку на пол, и тот глухой удар был единственным звуком, нарушившим гнетущий покой. Как обычно я подошла к зеркалу – своему старому врагу и единственному собеседнику.

Мое отражение было бледным пятном в полумраке комнаты. Я утопала в нем, как в болоте, позволяя привычной, едкой ненависти затопить себя с головой. Я изучала каждую черту, каждый изъян, пока звонок телефона не всколыхнул тишину, словно камень, брошенный в стоячую воду. «Мама». На дисплее горело это слово, вызывая странную смесь тоски и раздражения.

—Алло? — мой голос прозвучал хрипло.—Привет, Люси. Давно не звонила. Как ты? — ее голос был сладким и натянутым, как леденец на палочке.

Я молчала, уставившись в свое безжизненное отражение. Она не выдержала паузы и тут же перескочила на главное:—Приходи ко мне в гости, милая. Познакомишься с Джейсоном.

Я замерла, пальцы судорожно сжали холодный корпус телефона. —Джейсоном? — я нахмурилась, и в висках застучал тревожный колокольчик.

—Да-да, он просто прекрасный мужчина! — ее хихиканье прозвучало по-девичьи невинно и оттого еще более тревожно.

***

За столом царила показная идиллия, от которой тошнило сильнее, чем от запаха еды. Я впилась взглядом в Джейсона, пытаясь рентгеном просветить его душу. Мой взгляд был напряженным и недоверчивым.

На этот «семейный ужин» я надела черное облегающее платье – свою броню. Мои блондинистые волосы были распущены, образуя вокруг лица нежный, но хрупкий ореол.

Джейсон смотрел на меня с такой же пристальностью. Его темно-синяя футболка обтягивала мускулистый торс, а взгляд холодных серых глаз, казалось, сканировал меня, выискивая слабые места. Мама же парила где-то в облаках, кружась вокруг него, как мотылек вокруг огня. Она ловила каждое его слово, и казалось, вот-вот растает от восторга.

Джейсон взял три бокала и начал разливать вино. Темно-бордовая жидкость, словно кровь, заполняла хрустальные сосуды. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

—Итак, ты Люси, верно? — его голос был низким, неторопливым и невероятно уверенным.Я кивнула,заставляя себя выдохнуть: — Да. — Я расправила плечи, пытаясь казаться выше, сильнее.—Я Джейсон, — произнес он, ставя бутылку на стол с таким глухим стуком, что вздрогнула тарелка.—Сколько тебе лет? — его вопросы были точными выстрелами.

—Двадцать, — ответила я коротко, надевая маску холодности и безразличия. Но его серые глаза, казалось, видели прямо сквозь нее.

—Двадцать... — тихо проговорил он, разглядывая свой бокал, как хрустальный шар. Ноготь его указательного пальца отбивал тихую, ритмичную дробь по стеклу: тук-тук-тук.

Я сглотнула комок нервного напряжения и посмотрела на маму. Она сияла, словно не замечая подвоха. Мне захотелось встать и бежать, но я впилась ногтями в колени.

—Твоя мама – прекрасная женщина, знаешь ли... — Он замолчал, задумчиво покусывая губу. Потом поднял бокал. — За знакомство?Его пальцы так крепко обхватывали ножку бокала,что казалось, хрусталь вот-вот треснет.

Мы с мамой подняли свои бокалы. —За знакомство! — восторженно выдохнула мама.—За знакомство... — эхо проронила я.

Джейсон не отводил от меня своего пронзительного взгляда.—Люси, почему ты не ешь? Мама старалась, готовила, а ты даже не хочешь попробовать?

Я выдохнула через нос, изобразив натянутую улыбку. — Нет, спасибо, я не голодна.

Он нахмурился, сложил руки на столе, переплетя пальцы. — Не голодна? Студенты обычно доедают последний кусок хлеба с солью, дай Боже.

Я фальшиво рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Я работаю в кафе после учебы. У меня всегда есть деньги и еда, не переживайте.

Джейсон несколько секунд молча смотрел мне в глаза, а затем тихо хмыкнул. «Он что, следователь?»—Ты очень самостоятельная девушка, Люси. Марта однозначно хорошо воспитала тебя. — Его рука потянулась к салатнице. — Может, ты попробуешь хотя бы салат?

«Какой же он настойчивый...»Мои пальцы непроизвольно сжались в кулак,но я взяла салатницу и начала медленно, будто насыпая яд, перекладывать еду в свою тарелку.

Джейсон следил за каждым движением моей руки. — Больше, Люси, больше...Я стиснула зубы, но послушалась. Запах соуса и сыра подступал к горлу тошнотворной волной.

—Молодец. Я бы на твоем месте уплетал за обе щеки, — сказал он, и мама растаяла от его слов, как мороженое на солнцепеке.

Я снова натянула улыбку и принялась за еду, чувствуя, как каждый кусок становится комом глины в моем желудке. «Ненавижу...», — пронеслось в голове.—Это очень вкусно... — солгала я.

Нет, ни то что бы это действительно не вкусно... Просто мой желудок не воспринимает ничего, кроме воды. Хотя даже она с такой же скоростью покидает мой желудок через рвоту.

***

Часы тянулись, напряжение нарастало, как гроза перед ливнем. Мама наслаждалась вечером, щебеча о своем детстве. Джейсон вставлял редкие реплики, и я ловила каждое его слово, пытаясь сложить из них пазл. Его детство было туманным, обрывочным, как намеренно затертая фотография.

В какой-то момент мама встала. — Я отойду покурить, — объявила она, и ее уход оставил меня наедине с этим таинственным человеком. Ее привычка курить с юности была ее ритуалом. И, казалось, она и правда заключила сделку с дьяволом, ведь в свои сорок она выглядела на тридцать – сочная фигура, ухоженные белоснежные волосы, высокие скулы.

Едва дверь за ней закрылась, как я под предлогом посещения уборной рванула в ванную.Заперевшись, я упала перед унитазом на колени, сунула два пальца в рот и вызвала спазм. Тело содрогнулось, избавляясь от ненавистной пищи.

И тут я услышала их – тихие, металлические щелчки. Замок медленно, с сухим скрежетом, повернулся. Ручка нажалась, и дверь открылась. На пороге стоял Джейсон. В его руке был нож. Длинный, с узким лезвием, холодно поблескивавший в свете лампы. Он вошел, как хозяин, и так же медленно закрыл дверь на ключ.

Я вскочила на ноги, бросилась к раковине, включила воду, пытаясь смыть следы своего позора.

Джейсон прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди. Нож был все так же в его руке.—Тебе не понравилась мамина еда? — его голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее.

Я промыла рот и прохрипела: — Я плохо себя чувствую сегодня... — Мои глаза были прикованы к лезвию.

Он тихо хмыкнул, оттолкнулся от двери и подошел вплотную. Его дыхание обожгло мою шею.—Не переживай, я не скажу ей, что тебе не понравилось...

Я вся напряглась. — Но я не... — Джейсон не дал мне договорить. Его рука с железной хваткой впилась в мое бедро, прижимая к себе. Холодное лезвие уперлось в кожу через тонкую ткань платья. Все тело затряслось в мелкой дрожи.

Он медленно, почти ласково, повел обухом ножа по моему бедру, и лезвие поползло вверх, под подол.Я закричала и попыталась оттолкнуть его, но он резким, точным движением сделал неглубокий порез на бедре. Боль была острой и обжигающей.

—Ш-ш-ш... — его шепот был сладким ядом. — Думаешь, я не смогу зарезать тебя? Молчи, пока я даю тебе шанс...

Я замолчала. Слезы выступили на глазах, но я не дала им скатиться.

В этот момент за дверью послышались шаги. Джейсон резко отпустил меня, отступил на шаг. Его глаза вспыхнули холодным огнем.—Молчи... — это прозвучало как смертельный приговор. Он повернул ключ и открыл дверь, на пороге стояла моя мама.

Джейсон улыбнулся ей самой невинной улыбкой. — Представляешь, замок заело! Еле-еле открыл, чтобы помочь Люси выбраться.

Я вышла, переплетая дрожащие пальцы. Улыбнулась маме, и губы мои предательски подрагивали. По бедру стекала теплая капля крови, и я прижала ноги друг к другу, чтобы скрыть ее.

—Доченька, что случилось? Ты плакала? — спросила мама.Джейсон парировал за меня: — Ей стало плохо после ужина. Кажется, вино – не ее напиток.

Мама посмотрела на меня с вопросом в глазах. Я кивнула, и улыбка на моем лице была натянутой, как струна. — Да... — прошептала я.

Мама улыбнулась с облегчением и обняла меня. — Давай я дам тебе таблетку, дорогая. Все пройдет.

Я кивнула, впиваясь ногтями в собственные ладони.—Да, было бы хорошо... — голос все еще дрожал, но мама, казалось, списала это на недомогание.

***

На кухне я схватила ее за плечи, повернула к себе. Отчаяние придавало мне сил.—Мама... Мама... — я задыхалась. — Он хотел меня... изнасиловать... Он угрожал ножом... — слезы потекли сами, не позволяя мне нормально говорить.

Ее лицо исказила гримаса гнева, но не на Джейсона. На меня. И прежде чем я поняла что происходит, ее ладонь со всей силы прилетела мне по щеке. Я ахнула от боли, прижав руку к горящей коже.

—Как ты смеешь такое говорить про Джейсона?! Он был так ласков с тобой, помог тебе, а ты... ты выдумываешь такие мерзости! — она кричала, и в ее глазах не было ни капли сомнения.

И в этот момент я увидела его. В темноте коридора, едва освещенный светом с кухни, стоял Джейсон. Он не улыбался. Он просто смотрел. Его глаза блестели холодным, хищным торжеством. Он победил.

—Убирайся из дома! Как тебе не стыдно?! Он прекрасный мужчина! — мать продолжала кричать, а я уже натягивала куртку и обувь.

Я выскочила из квартиры и побежала, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле. Дрожащими пальцами я вызвала такси.

***

Когда машина подъехала, я запрыгнула внутрь, как загнанный зверь в клетку. Всю дорогу я молча смотрела в окно, считая секунды. Руки все еще тряслись, а бедро ныло от пореза.

Дома я пала на пол, прислонилась к холодной стене в прихожей и, наконец, позволила себе расплакаться. В отчаянии я набрала номер Кристи.

Первый звонок она сбросила. На второй ответила безразличным и через чур расслабленным голосом: «Люси, я занята...». На фоне слышался мужской стон.

—Кристи, я так больше не могу... Пожалуйста, приезжай... — я рыдала в трубку, умоляя о спасении.

В ответ – лишь тяжелый вздох и короткие гудки. Ту-ту-ту-ту...

Она сбросила трубку.

В тот миг во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Тишина поглотила меня целиком. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком. Я обхватила свои колени, прижалась к ним лбом и закрыла глаза. Мир сузился до точки боли в груди. Я осталась совсем одна. На дне.