Глава 21

Ерлин задавалась вопросом, какие лишения заставили людей собраться в том лагере? Чем они вызвали такой гнев? Ни ее, ни Алана, как детей ни во что не посвящали. Изида, мама Алама, лишь однажды сказала, что их ферма сгорела, а правительство отказалось платить положенные выплаты по выдуманным причинам. Но они никогда не выступали против чего-либо, просто пытались выжить своими силами как умели.

Ерлин хорошо проводила время: уплеталась за Зои, которая не хотела с ней дружить, считая ее «малявкой», и всячески ссорилась и воевала с Аламом.

— А я знаю где твоя мама, — гордо сказал Алам.

— Правда? — лицо Ерлин засияло.

— Она мертва. «На другом берегу» — значит, что человек мертв.

— Значит и зеленой страны не существует.

— Конечно нет. Глупая?

— Алам, ей только семь, — сказала Зои.

Этой фразой двенадцатилетняя Зои очаровала Ерлин.

— Да, я не могу всё знать. Если я чего-то не знаю, то это не значит, что я глупая. Глупый тут только ты, раз не понимаешь этого.

Она показала язык и, предчувствуя опасность побежала в сторону палаток. Алам помчался за ней. Ерлин знала, что ее скоро догонят, она не способна обогнать Алама, поэтому лучшей тактикой всегда было найти защиту. Она легко заметила огромного Эскера и, прыгнув, вскарабкалась по спине, как по дереву.

— Это не честно, — обиженно сказал Алам, — пап, пусть она слезет.

— Почему нечестно? Она учла свои слабостями и быстро нашла как выйти победителем — это хорошее качество, — ответил Эскер.

— Понятно тебе? Хорошее качество! Я талант!

Ерлин звонко рассмеялась. Алам обиженно развернулся и пошел прочь.

— Алам, передай маме, что мы ее ждем. Нам нужно выдвигаться.

Когда родители ушли, Алам и Ерлин подрались. Точнее Алам избил ее, ведь маленькая девочка не могла ничего противопоставить мальчику, что был в два раза крупнее и сильнее нее. Эти вечные стычки прерывала Зои, но через несколько лет и она начала уходить со взрослыми. Ерлин научилась больно кусаться и лягаться, чтобы Алам тоже получал свою долю, но она никогда не могла успокоить его или склонить к дружбе. Она не нравилась ему в любом виде, как бы она себя не вела, как бы не прогибалась под него и не выполняла любую просьбу. Ерлин, словно, что-то всегда упускала из виду, что-то что она сама не могла никогда исправить. Когда Ерлин удочерили, она почувствовала, что для них всё потеряно, что она никогда не будет достойным человеком в его глазах.

Но он смягчился. Как бывает, когда не остается выбора. Ерлин, которую он ненавидел всем своим существом, стала единственным, что у него осталось.

Лагерь был уничтожен. В тот день Алам, поссорившись с родителями, ушел охотиться в лес. Ерлин было уже шестнадцать и она перестала с ним говорить. Раньше бы она точно за ним побежала, начала расспрашивать, но сейчас она с матерью собрала ребятню и села у камня плести корзины. Это успокаивало. Даже если ты пытаешься не обращать внимание на ссоры, даже если говоришь себе, что это пустяк, это тебя не касается, он в очередной раз вспылил на пустом месте — это портит настроение, вызывает странное чувство вины и стыда. Алам, должно быть, в гневе ушел достаточно далеко, иначе бы он услышал трубы, а потом пронзительные крики, эхом разносившиеся по лесу.

В наступившем хаосе мама спрятала за собой Ерлин. Она не пыталась убежать, лишь стояла на месте непонятно чего ожидая.

— Ерлин, не шевелись и не издавай звуков, пока не станет тихо, поняла?

Девушка кивнула и скрыла часть тела под корзинами и ивовыми ветками.

Зои с криками кинулась к Изиде, пытаясь заставить действовать, протянула руку, но не успела коснуться. После убили и Изиду, Ерлин еще долго лежала под ней, чувствуя как стекает и медленно остывает кровь, превращаясь в темную корку.

Вернувшийся Алам оторвал ее кричащую от матери. Ерлин много плакала, а когда Алам спросил, что произошло, она бессвязно ответила:

— Люди, люди, много людей и запах. Тошнотворный. И Зои. У нее... Вот тут слева, — Ерлин поднесла руку к лицу, — ничего нет. До носа.

Ночью Алам решил оставить ее. Какой смысл держаться за это дрожащее существо, которое никогда для него ничего не значило. Ерлин подняла голову, следя, как он складывает вещи.

— Ты тоже хочешь умереть? — спросила она.

Алам с удивлением обернулся.

— Если ты уйдешь, я убью себя. Уйдешь, я умру.

Она перевернулась и закрылась одеялом до головы. Алам опустился на землю. Он продолжил и дальше собирать вещи, но они никак не хотели лезть в рюкзак. Руки дрожали, он вспыхнул и с криком кинул вещи в сторону. Ерлин сжалась под одеялом и слушала, как Алам, тот Алам, что всегда казался таким сильным и таким далеким, задыхаясь, рыдал рядом. Она подползла к нему и он, сейчас такой послушный, позволил себя обнять. Первый и единственный раз, когда он был таким слабым перед ней.

А на завтра Ерлин замолчала, вот что произошло.

Ничего не помогало ее расшевелить, она стала своей безмолвной тенью, способной лишь есть и спать. Тогда Алам начал уверять, что они заставят людей, сделавших это понести наказание, что они отомстят. Ерлин вверила себя этой идее, она дала ей цель в жизни и силы двигаться дальше. Тогда она прошла отбор в школу для ищеек Вассы и делала всё, чтобы быть лучшей ученицей, чтобы найти всех этих людей. Пока она училась, Алан зарабатывал для них деньги и никогда не жаловался. Ерлин это казалось силой, выражением верного стремления к их главной цели, поэтому старалась храбриться и сделать всё, что он нее зависит.

Через три года Ерлин узнала достаточно, чтобы по сохраненным стрелам найти виновников. Какая-то шайка, отнявшая жизни у их родных ради наживы. В этом они были уверены, по-другому быть не могло. Но, пройдя долгий путь, они оказались перед королевскими казармами. Тысячи вооруженных людей короля Вульфуса, обученные с малых лет методично убивать угрожающих короне.

Ерлин натянула тетиву лука, наконечник стрелы метался от одного мужчины к другому, не понимая больше своей цели и предназначения. Алам уткнулся ей в плечо, потерявшись во всем, во что верил и для чего жил. Ерлин опустила лук, что-то внутри вдруг исчезло.

— Прости меня, прости... — шептал Алан, обнимая Ерлин, которая пустыми глазами смотрела на стоящие перед ними казармы.

Лагерь был уничтожен королевской гвардией в рамках дела о разбое на торговых путях, и они ничего не могли с этим сделать.