Глава 30: Тяжесть вины

Маттео вошёл в комнату, дождь стучал по крыше, запах мокрой земли тянулся за ним. Тати лежала — маленькая, бледная, как призрак, простыня смята, дыхание слабое, едва слышное. Синьора Мария стояла у кровати, руки дрожали, седые волосы выбились из пучка, глаза полны тревоги и укора. Она говорила, голос дрожал, как струна: — Маттео, она уже несколько часов такая... Не ест, не говорит, только лежит. Я боялась, что не дождётся тебя...

Её слова — как удар. Он упал на колени у кровати, куски разломанной флешки хрустели под ногами. Рука Тати была холодной, пальцы тонкие, как ветки, он сжал их, шепнул: — Тати, я здесь... Я остановился... Прости...

Но она не слышала — глаза закрыты, лицо пустое, как холст без красок. Титан скулил у двери, шерсть мокрая, тыкался носом в её ладонь, но она не шевелилась. Маттео чувствовал, как время ускользало, как он терял её снова — не мафии, не лабораториям, а своей глупости.

Шум мотора — резкий, как выстрел. Чёрный BMW затормозил у дома, шины визжали на мокрой дороге, запах бензина ворвался в окно. Ларс и Хавьер — её братья, его «медведи» — вошли, как буря. Ларс высокий, светлые волосы блестели от дождя, голубые глаза горели ненавистью, смотрели на него, как на врага. Хавьер — тёмный, рука в бинте, но сильный — подхватил Тати на руки, словно пёрышко, накинул плед — старый, шерстяной, пахнущий лавандой.

Ларс рыкнул, голос низкий, опасный: — Ты что с ней сделал, Маттео?

Маттео открыл рот, но слов не было — только стыд, вина, что душили. Хавьер не смотрел, прижимал Тати к груди, её голова на его плече, волосы падали на лицо. Они унесли её — Ларс сел за руль, двигатель взревел, Хавьер с ней на заднем сиденье, держал крепко, как ребёнка. Машина сорвалась с места, шины оставили следы на грязи, и они помчались во Флоренцию — в клинику, где спасали её раньше, где знали, как вытащить её из пустоты.

Маттео стоял на террасе, дождь хлестал по лицу, холодил кожу, Титан лаял, метался, не понимая. Синьора Мария ушла в дом, бормотала молитву, её шаги затихали. Он был один — Rover молчал у входа, флешка разломана, дом пустой, без Тати. Ларс и Хавьер не сказали, почему приехали — соскучились или почуяли беду, как звери чуют бурю. Но они забрали её, и он не успел ничего сказать.

Что он будет делать? Он не отпустит её так. Сел в Rover, руки дрожали, ключ звякал в замке, Титан прыгнул на сиденье, шерсть мокрая, пахла ею. Поехал за ними — дорога вилась, дождь хлестал, стеклоочистители скрипели, как его мысли. Флоренция — клиника, запах йода, белые стены, голоса врачей. Он найдёт её там, ворвётся, если надо, упадёт на колени перед Ларсом, перед Хавьером, перед ней.

Он скажет: — Я ошибся. Я сломал её, но я остановился. Дайте мне шанс всё исправить. Я люблю её, она моя...

Он будет ждать — у дверей, в коридоре, пока врачи борются за неё. Титан рядом, его тепло — всё, что осталось от неё сейчас. Он будет доказывать, что он не только одержимый дурак, но и мужчина, что хочет её назад — живую, с её красками, с её смехом.

Клиника во Флоренции — белые стены, запах йода и спирта резал нос, лампы гудели, как насекомые, пол холодный, скользкий под ногами. Тати вытащили — врачи в белых халатах, пахнущих стерильностью, остановили саморазрушение, как они называли это, уколами, капельницами, машинами, что пищали рядом с её кроватью. Но она не приходила в сознание — дни тянулись, как нити, что рвались в его руках. Она лежала в палате — маленькая, хрупкая, провода тянулись к её рукам, лицо бледное, глаза закрыты, дыхание слабое, как ветер в холмах.

Ларс и Хавьер дежурили у неё — сменяли друг друга, как часовые. Ларс сидел, высокий, светлые волосы падали на лоб, голубые глаза следили за каждым её вдохом. Хавьер рядом, рука в бинте, запах пота и кожи от него, гладил её волосы, бормотал что-то тихо, на испанском. Маттео пускали — неохотно, с укором в глазах, но пускали. Он сидел у её кровати, держал её руку — холодную, тонкую, сжимал, шептал: — Тати, вернись... Я здесь...

Титан ждал в машине — его не пускали, он скулил, тыкался носом в стекло, шерсть пахла ею, Тосканой, домом, что Маттео разрушил.

Один из дней — серый, дождь снова стучал по окнам клиники, запах мокрого асфальта тянулся из коридора. Ларс перехватил его — высокий, как сосна, схватил за плечо, пальцы впились, глаза горели ненавистью и болью. Голос низкий, дрожал от гнева: — Маттео, что ты с ней сделал? Говори, всё!

Маттео стоял, ноги тяжёлые, как камень, запах йода душил. Рассказал — голос хрипел, слова падали, как камни: — Я был одержим... Она говорила цифры — комбинации, коды, что-то из её головы. Я записывал, хотел расшифровать... Я любил её, Ларс, люблю, но потерял голову. Я сломал её...

Ларс задыхался от гнева, лицо побелело, кулаки сжались, запах табака от него бил в нос: — Маттео, ты даже не подумал, что бы ты ответил, если бы тебя спросили, откуда у тебя эта информация? Всё равно, что там, но если её запрятали так глубоко, значит, там есть что скрывать! Ты назвал бы её имя! Поверь, там умеют спрашивать так, что ты выложишь всё! Что было бы с ней потом? Ты подумал об этом?

Слова его — как удар в грудь, Маттео задыхался, глаза жгло, ноги подкашивались. Ларс был прав. Он не думал — ни о Тати, ни о том, что в этих цифрах: тайны мафии, лабораторий, крови, что могли вернуться за ней. Он бы выдал её — под пытками, под угрозами, он, взрослый мужчина, сломался бы, и они нашли бы её снова. Он не думал, что будет потом — её смерть, её боль, её потеря. Одержимость ослепила его, и он чуть не убил её, даже не подняв руки.

Он упал на стул в коридоре, руки дрожали, запах кофе из автомата смешивался с йодом. Ларс смотрел сверху, глаза холодные, как лёд: — Ты не достоин её, Маттео.

Он ушёл в палату, дверь хлопнула, как приговор. Маттео сидел, один, Титан ждал в машине, и он думал: Что я наделал?