Глава 28: Тень чисел

Дождь стучал по крыше — мелкий, холодный, капли барабанили по стеклу, ветер завывал в плюще на террасе. Вечер был серым, сырым, пах мокрой землёй и одиночеством. Маттео и Тати забрались под одеяло раньше — кровать тёплая, простыни пахли льном и ими, Титан дремал у двери, шерсть мокрая от прогулки. Они занимались любовью — медленно, глубоко, её кожа горячая под его руками, дыхание сбивалось, она шептала его имя, и мир сжимался до них — до её пальцев в его волосах, до его сердца, что стучало в ритме с её.

Потом они курили — лень было выходить на террасу, дождь хлестал, ветер выл. Одна сигарета на двоих, дым вился в полумраке, пах табаком и близостью. Пепельница — старая, стеклянная, с трещиной — стояла на животе Маттео, тёплая от их рук. Тати лежала рядом, маленькая, лохматая, щека на его плече, и он чувствовал себя мачо — сильным, дерзким, будто ему всё позволено. Идиллия, пока он не открыл рот.

Вопрос, что мучил его давно, вырвался наружу. Он повернул её лицо к себе, пальцы на её подбородке, посмотрел в глаза — карие, глубокие, с золотыми искрами: — Тати... Эти похитители... Что они от тебя хотели?

Она замерла, улыбка погасла, как свеча под ветром. Отнекалась, голос тихий: — Маттео, не надо...

Но он настаивал — мачо в нём проснулся, глупый, упрямый. Он нахмурился, голос отвердевал: — Тати, у тебя есть от меня тайна? Это что, я не достоин знать?

Она снова отмахнулась, глаза убегали, но он не мог остановиться. Глупость взяла верх, он требовал — не просил, требовал: — Скажи мне! Что они хотели?

Тати отодвинулась, села на кровати — резко, простыня соскользнула, воздух холодил кожу. Закрыла глаза, лицо побледнело, и он понял — он перешёл черту. Но было поздно. Она начала говорить — не слова, а цифры. Холодные, ровные, как из машины: «0101... 1100... 5... 17... 392...» Иногда двоичный код, иногда числа — пять минут, десять, пятнадцать, полчаса. Голос её монотонный, чужой, глаза закрыты, пальцы сжимали простыню, костяшки белели. Маттео сидел, замерев, пепельница упала с живота, пепел сыпался на кровать, сигарета тлела в руке.

— Достаточно! — крикнул он наконец, голос сорвался, сердце колотилось. Тати замолчала, упала на подушки, обессиленная, глаза закрыты, дыхание тяжёлое. Она лежала, как тряпичная кукла — маленькая, безвольная, брошенная. Он потянулся к ней, хотел обнять, прижать, согреть, но она была холодна, безучастна, не реагировала. Его руки дрожали, запах табака и её кожи смешивался с дождём за окном. Он обиделся — глупо, по-детски, — и впервые за все их ночи отвернулся, замотался в одеяло, спиной к ней. Тишина резала, и он думал: Что я наделал?

Дождь стучал сильнее, Титан скулил у двери, чуя бурю — не только снаружи, но и внутри них. Маттео открыл ящик Пандоры, и не знал, что вырвалось. Цифры — не просто числа, что-то большее, и он боялся, что сломал её, сломал их.

Утро пришло серое, дождь оставил лужи на террасе, воздух сырой, пах мокрой землёй и вчерашней ссорой. Обида горела в нём — горькая, тяжёлая, как камень в груди. Он злился на Тати — за молчание, за цифры, что вырвались вместо слов. Злился на себя — за то, что не остановился, за то, что требовал, как дурак. Злился на мир — за то, что дал ему Тати, а теперь отбирал. Титан смотрел на него, глаза грустные, тыкался носом в руку, но Маттео отмахнулся — нет настроения даже для него.

Кофе он не варил — традиция умерла ночью, чашки стояли пустые, холодные. Он сел напротив Тати — маленькой, лохматой, в его рубашке, что висела на ней, как плащ, глаза усталые, с тенью страха. Он смотрел на своё имя — «Маттео», написанное мелом на стене, на двери, на ящике, — и понимал: это ключ, она сама сказала. Щёлкал выключатель в её голове, и он, глупец, решил его крутить.

— Говори, Тати, — голос его хриплый, резкий, не просил, требовал. — Говори, как вчера.

Она отшатнулась, шепнула: — Маттео, не надо...

Но он не слышал — обида и любопытство глушили всё. Он тянул её к столу, ставил ноутбук — старый, гудевший, как трактор, пахнущий пластиком и пылью. Нажал «запись», смотрел в её глаза, приказывал: — Говори. Полчаса. Сейчас.

Тати закрыла глаза, сдалась — и снова цифры. «0101... 47... 1100... 392...» — голос её ровный, чужой, как из машины. Маттео сидел, слушал, пальцы стучали по столу, сердце колотилось — не от любви, от азарта. Полчаса — она говорила, он записывал, комбинации лились, как река, холодные, бездушные. Она упала в кресло, обессиленная, лицо бледное, дыхание тяжёлое, а он смотрел на экран, думал: Это можно расшифровать. Это что-то значит.

Зачем, Тати? Он не знал. Одержимость взяла верх — мачо в нём умер, остался охотник за тайнами. Их «нас» больше не было. Тати-женщина, с её смехом, её ночами, её красками, исчезала. Ему нужна была Тати-машина — источник цифр, загадка, что он хотел разгадать. Он уходил по делам — консультации, звонки, запах кофе в чужих офисах, — но спешил обратно к ноутбуку, к её голосу, к комбинациям. Записывал, слушал, искал смысл — адреса? Коды? Деньги?

Между ними выросла пустота. Тати сидела на террасе,рисовала — линии дрожали, краски тусклые, — а он не замечал. Она гуляла сТитаном, его лай звенел в холмах, а он не слышал. Синьора Мария приходила —пахла лавандой, учила её песням, пекла пироги, — а он кивал ей, но не виделТати. Уйди она в те дни, он бы не заметил — глаза его были слепы, уши глухи,сердце занято цифрами. Он был одержим, и она это видела. Эх, Маттео, Маттео...