Глава 20. Ангел

Если бы инспектор Альфонс Ривера был птичкой, он был бы вороной. Жилистый и смуглый, острые резкие черты и черные глаза, сиявшие и бегавшие подозрительно и с коварством. Время от времени этот вороний экстерьер обеспечивал ему роли торговцев кокаином, исполнявшиеся под прикрытием. Когда кубинцев, когда мексиканцев, а один раз — даже колумбийца. Он водил больше «Мерседесов» и носил больше костюмов от Армани, чем многие настоящие толкачи, но после двадцати лет борьбы с наркотиками в трех различных управлениях перевелся в убойный отдел, утверждая, что ему нужно поработать с людьми повыше классом. А именно — с мертвецами.О радости смертоубийства! Простые преступления страсти, большинство раскрывается за сутки или не раскрывается вообще. Никаких тебе афер, никаких чемоданов с деньгами правительства, никакого притворства — одна простая дедукция. Иногда — очень простая: мертвая супруга на кухне; пьяный супруг стоит в прихожей с дымящимся «тридцать восьмым»; и Ривера в дешевом костюме, содранном с итальянских моделей, мягко разоружает свежего вдовца, который только и может произнести «Печень с лучком». Тело, подозреваемый, орудие убийства и мотив: преступление раскрыто, переходим к следующему, чисто и аккуратно. До нынешнего дела.Ривера подумал: «Если мою удачу можно закупорить в бутылку, она будет считаться химическим оружием». Он снова прочел рапорт судмедэксперта. «Причина смерти: компрессионный перелом пятого и шестого позвонков (сломанная шея). Потерпевший потерял значительное количество крови — видимых ран не обнаружено». Сам по себе рапорт достаточно загадочен, но сам по себе он не существовал. То был второй труп за месяц с такой же потерей значительного количества крови без видимых ранений.Ривера перевел взгляд за стол, где сидел его напарник Ник Кавуто. Он читал копию того же рапорта.— Что скажешь? — спросил Ривера.Кавуто пожевал незажженную сигару. Он был дороден и лысоват, говорил сипло — легавый в третьем поколении, но на шесть градусов круче отца и деда лишь потому, что был геем.— Скажу, что если тебе полагается отпуск, самое время его взять, — ответил он.— Значит, нас выебли.— Для ебли рановато. Я бы сказал, нас пригласили на ужин и сунули язык, целуя на прощанье.Ривера улыбнулся. Ему нравилось, как напарник старался, чтобы все у него звучало диалогом из фильма с Богартом. Особым предметом радости и гордости здоровяка-следователя была коллекция всех первых изданий романов Дэшилла Хэмметта с автографами. «Мне бы те деньки, когда полиция работала „тупорылыми" и глушарями со свинчаткой, — говаривал он. — А компьютеры — это для слабаков».Ривера вернулся к рапорту.— Похоже, этот парень все равно бы через месяц сыграл в ящик: «десятисантиметровая опухоль в печени». Злокачественный грейпфрут, не меньше.Кавуто переместил сигару в другой угол рта.— Старушенция у мотеля на Ван-Несс тоже была не жилец. Застойная сердечная недостаточность. Для шунтирования слишком слабый организм. Трескала нитроглицерин, как «М-и-М».— Убийца-эвтанатор, — сказал Ривера.— Так мы предполагаем, что парень тот же?— Как скажешь, Ник.— Два убийства одним способом и без всякого мотива. Мне даже на слух уже не нравится. — Кавуто потер виски, словно выдаивая беспокойство из слезных проток. — Ты же был в Сан-Хуниперо, когда работал Ночной Охотник. [Имеется в виду либо так и не найденный серийный убийца и насильник, действовавший в Южной Калифорнии в 1979–1986 гг., чьими жертвами стало 10 человек («Первоначальный ночной охотник»), либо Рикардо Рамирес (р. 1960), действовавший с 1984 г. и прозванный прессой так же. Его жертвами стали свыше 14 человек; арестован в 1985-м, приговорен к смертной казни в 1989-м. До сих пор ожидает исполнения приговора в тюрьме Сан-Квентин.] Тогда же отлить невозможно было отойти, чтоб не споткнуться о журналиста. Мое мнение — надо перекрывать кран. Для газет всех жертв ограбили. Связи нет.Ривера кивнул.— Мне надо покурить. Пошли поговорим с теми ребятками, на кого в прачечной напали пару недель назад. Может, хоть там связь найдется.Кавуто вытолкнул себя со стула и сгреб со стола шляпу.— Кто предложил запретить курение в участке, тому по шее бы револьвером накостылять.— Разве не Президент указ подписал?— Тем более. Слабак.

Томми лежал и пялился в потолок, пытаясь отдышаться, а также извлечь левую ногу из безнадежно перепутавшихся простыней. Джоди пальцем рисовала крестики-нолики на его потной груди.— Ты же больше не потеешь, правда? — спросил он.— Похоже, нет.— И даже не запыхалась. Я что-то не так делаю?— Нет, все было здорово. У меня дыханье перехватывает, только если я... когда я...— Кусаешь меня.— Ну.— А ты...— Да.— Уверена?— А ты?— Нет, я сымитировал, — ухмыльнулся Томми.— Правда? — Джоди посмотрела на мокрое пятно (на ее стороне, конечно).— А чего ради, по-твоему, я так запыхался? Не так-то просто симулировать семяизвержение.— Я, к примеру, купилась.— Вот видишь.Томми дотянулся и выпутал ногу из простыней, после чего опять выпрямился и снова уставился в потолок. Джоди принялась крутить рожки из его потных волос.— Джоди? — робко поинтересовался Томми.— Хммм?— Когда я состарюсь, то есть — если мы еще будем вместе...Она дернула его за волосы.— Ай. Ладно, мы еще будем вместе. Ты когда-нибудь слыхала про сатириаз?— Нет.— Ну, это с очень старыми дядьками бывает. Они бегают везде с неослабным стояком, за молоденькими девчонками гоняются и дрючат все, что движется, пока на них смирительную рубашку не наденут.— Ух какое интересное заболевание.— Ага, в общем, это... когда я состарюсь, и у меня появятся симптомы...— Так?— Пусть болезнь своим ходом идет, хорошо?— Буду ждать с нетерпением.

Ривера поднес пластмассовый стаканчик апельсинового сока бесформенной массе гипса и трубок, которая была Ла-Отисом Смоллом. Ла-Отис пососал через соломинку, затем вытолкнул ее языком. Гипс охватывал все его тело, от коленей до макушки. В нем имелись дырки только для лица и выходящих трубок. Кавуто стоял у больничной кровати и все записывал.— Так вы с друзьями, значит, стирали, когда на вас напала невооруженная рыжеволосая женщина, и вы все втроем оказались в больнице? Верно?— Это ниндзя была, чувак. Я-то знаю. У меня по кабельному кикбоксинг идет.Кавуто пожевал незажженную сигару.— Твой дружок Джеймс показывает, что в ней росту было шесть и два, а весила она двести фунтов.— Не, чувак, пять и пять — пять и шесть.— Другой твой дружок... — Кавуто сверился с блокнотом. — Пацан Джей, утверждает, что там была банда мексиканцев.— Не, чувак, это ему приглючилось. Одна сучка-ниндзя и была.— Пяти-с-половиной-футовая женщина отправила троицу таких больших здоровых парней в больницу?— Ну. Мы своим делом занимаемся. А она заходит такая и мелочь спрашивает. Джеймс ей грит, нет мелочи, ему для сушилки надо, а она ему 51–50. [51–50 — принятое калифорнийской полицией кодовое обозначение буйнопомешанного. Происходит от номера статьи Калифорнийского кодекса соцобеспечения, в которой оговариваются условия принудительного задержания лица, представляющего угрозу для окружающих.] Ниндзя, говорю же.— Спасибо, Ла-Отис, ты очень нам помог. — Кавуто значительно посмотрел на Риверу, и они вышли из палаты.В коридоре Ривера произнес:— Так мы ищем банду рыжих ниндзь-мексиканцев.Кавуто ответил:— Ты считаешь, во всем этом есть хоть молекула правды?— Их привезли без сознания, и они явно не пытались договориться о показаниях. Поэтому, если выбросить все, что у них не совпадает, останется женщина с длинными рыжими волосами.— Считаешь, женщина могла такое сделать и свернуть шеи еще двоим без борьбы?— Маловероятно, — ответил Ривера. У него запищал пейджер, и он проверил номер. — Надо в контору звонить.Кавуто приосанился.— Тогда давай, а я вернусь еще с этим Ла-Отисом потолкую. Встретимся у входа в неотложку.— Полегче только, Ник, у него гипс на все тело.Кавуто ухмыльнулся.— Эротично, а? — Развернулся и потопал обратно в палату Ла-Отиса Смолла.

Джоди довела Томми до Маркет-стрит, посмотрела, как он ест бургер с картошкой, и посадила его на 42-й автобус до работы. Убивать время, пока Томми работал, становилось скучно. Джоди пыталась сидеть дома, смотрела ночные ток-шоу и старые фильмы по кабельному, читала журналы и немного прибиралась, но к двум часам ночи ее охватывало томленье кошки в клетке, и она выходила бродить по улицам.Иногда Джоди гуляла по Маркет среди уличного народа и публики со съездов, иногда ехала автобусом до Северного пляжа и тусовалась на Бродвее — смотрела, как по тротуарам телепает пьяную и обдолбанную матросню и всякое отребье, как шлюхи и шмаровозы разводят клиентов. Ей нигде не было так одиноко, как в этих уличных толпах. Время от времени хотелось обратиться к кому-нибудь и рассказать о том, насколько уникален их ореол тепла, или показать на темную ауру больных: так ребенку хочется поделиться с кем-нибудь зверями в облаках, что плывут по летнему небу. Но никто не видел того, что видела она, как никто не слышал шепота гнусных предложений, резких отказов или шелеста денег, переходящих из рук в руки в парадных и переулках.А бывали разы, когда Джоди кралась по задворкам и прислушивалась к симфонии шумов, которые никто и не мог слышать, принюхивалась к многообразию запахов, давно уже истощивших ее словарный запас. Каждую ночь ей открывалось все больше безымянных зрелищ, ароматов и звуков, и налетали они на нее так быстро и тонко, что Джоди в итоге бросила даже попытки их как-то назвать.Она думала: «Вот каково быть зверем. Сплошное переживание — непосредственное, мгновенное и бессловное; вспомнить и узнать, а слов для этого нет. Поэт с моими ощущениями всю жизнь пытался бы описать, каково это — слышать, как дышит здание, чуять, как стареет бетон. И зачем? К чему писать песню, если никто не сыграет ноты и не разберет текста? Я одна».Кавуто вышел в двойные двери отделения неотложки. Ривера ждал его у бурого «Форда» городской модели и курил сигарету.— Чего звонили? — спросил Кавуто.— Еще один. Сломанная шея. Южнее Маркета. Пожилой мужчина.— Блядь, — выразился Кавуто, открывая дверцу. — А потеря крови?— Пока не знают. Он еще тепленький. — Ривера щелчком отправил окурок на парковку и тоже сел в машину. — Ты из Ла-Отиса еще что-нибудь выжал?— Ничего существенного. Они не стирали там, они эту девчонку искали и зашли, но от рыжей ниндзя он не отступается.Ривера завел машину и посмотрел на Кавуто.— Ты его не прессовал?Кавуто вынул из кармана рубашки авторучку «Кросс».— Сильнее меча. [Отсылка к знаменитой фразе английского писателя Эдварда Булвер-Литтона (1803–1873) из пьесы «Ришелье, или Заговор» (1839): «Перо сильнее меча».]Ривера поежился, представив, что Кавуто мог сделать с Ла-Отисом при помощи авторучки.— Но следов-то хоть не оставил?— Массу, — ухмыльнулся напарник.— Ник, нельзя так...— Расслабься, — перебил Кавуто. — Я просто написал ему на гипсе: «Спасибо за предоставленную информацию. Уверен, она приведет к хорошим приговорам». Потом расписался и сказал ему, что не сотру, пока не скажет мне правду.— И стер?— Не-а.— Увидят дружки — убьют же его.— Да и хуй с ним, — сказал Кавуто. — Рыжие ниндзя, щас.

Четыре утра. Джоди смотрела, как неоновые вывески пивных брызжут цветом на мокрые от ночной влаги тротуары Полк-стрит. Улица была пуста, поэтому Джоди для развлечения играла в рецепторные игры — закрывала глаза и прислушивалась к мягкому шороху своих кроссовок, что отдавался на ходу от стен. Если сосредоточиться, можно было и несколько кварталов так пройти — не открывая глаз, ориентируясь лишь на слух по щелчкам светофоров на перекрестках и ощущая почти неуловимые перемены ветра из боковых улиц. А подозревая, что сейчас с чем-нибудь столкнется, Джоди могла шаркать ногами — тогда звук лепил у нее в уме грубые очертания стен, столбов и проводов вокруг. Если постоять так неподвижно, можно всю карту Города представить — звуки рисовали контуры, а запахи их раскрашивали.Она слушала рыболовные суденышки, чьи двигатели урчали вхолостую у пирсов в миле от нее, когда раздались шаги. Джоди открыла глаза. Из-за угла в паре кварталов впереди вывернула одинокая фигура. Человек брел по Полку, опустив голову. Джоди шагнула в дверной проем русского ресторана. От человека черными волнами расплывалась печаль.

Звали его Филип, для друзей — Филли. Ему было двадцать три. Вырос в Джорджии, а в Город сбежал в шестнадцать, чтобы не притворяться тем, кем на самом деле не был. В Город он сбежал, чтобы обрести любовь. После перепихонов с мужчинами постарше и побогаче, после баров и бань, после того, как понял, что он не урод, есть и другие, кто на него похож, после того, как остатки смятения и стыда осели, словно красная пыль Джорджии, любовь он обрел.С возлюбленным они жили в студии, в районе Кастро. И в той же студии, сидя на краешке прокатной больничной койки, он набрал в шприц морфия и ввел своему возлюбленному. И остался сидеть рядом, держа его за руку, пока он не умер. Потом убрал подкладные судна, капельницу и машинку, которая отсасывала жидкость из легких его возлюбленного, и выбросил на свалку. Хотя врачи выбрасывать не велели — сказали, пригодится.Возлюбленного Филли похоронили утром. Сняли вышитый квадрат материи, которой накрывали гроб, сложили и вручили ему — как флаг вдове солдата. Он похранит его немножко, а потом его подошьют к лоскутному одеялу. Сейчас этот кусок ткани лежал у него в кармане.Волосы у него выпали после химиотерапии. В легких болело, ноги ломило; саркомы, усеявшие все его тело, хуже всего были на ногах и на лице. У него ныли все суставы, пища не задерживалась внутри, но ходить он по-прежнему мог. И он шел.Он шел по Полк-стрит, опустив голову, в четыре утра, потому что еще мог идти. Он по-прежнему мог идти.Когда он поравнялся с дверями русского ресторана, Джоди заступила ему дорогу. Он остановился и посмотрел на нее.Где-то в самой глубине, понял он, у него еще сохранилась улыбка.— Ты Ангел Смерти? — спросил он.— Да, — ответила она.— Рад тебя видеть, — сказал Филли.Она раскрыла ему объятия.